Сайт Академика Бегунова Ю.К.
nav_bar_left
   
Поиск
Главное меню

ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ОСНОВЕ «СКАЗАНИЯ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ» Версия для печати

ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ОСНОВЕ «СКАЗАНИЯ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ»

1. ЖИТИЕ АЛЕКСАНРА НЕВСКОГО И «СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ»

Житие Александра Невского слу­жило литературным образцом для многих произведений древнерусской литературы — житий Довмонта-Тимофея, Дмитрия Донского, царя Фе­дора Ивановича, «Летописной повести о Мамаевом побоище».[1] О близкой связи последней с Житием Александра Невского писали С. М. Соловьев,[2] И. Назаров,[3] С. К. Шамбинаго,[4] В. Мансикка,[5] Я. Фрчек,[6] А. Вайян[7] и в настоящем сборнике М. А. Салмина в статье «„Летописная повесть" о Куликовской битве и „Задонщина“». Влияние Жития Александра Нев­ского на «Летописную повесть» о Мамаевом побоище представлялось полностью доказанным и А. А. Шахматову.[8] Однако последний возражал С. К. Шамбинаго по вопросу о том, в какой редакции было известно Житие Александра Невского составителю «Летописной повести». По мне­нию А. А. Шахматова, в «Летописной повести» отразилась первая, а не вторая редакция Жития Александра Невского.[9] В работе, опубликованной в настоящем сборнике, М. А. Салмина пришла к следующим выводам:

1)      на «Летописную повесть» влияло Житие Александра Невского первого вида второй редакции (НІЛ младшего извода), а не второго вида второй редакции (СІЛ); 2) это влияние было значительно меньшим, чем считал С. К. Шамбинаго. В результате приведенные С. К. Шамбинаго примеры и параллели из Жития Александра Невского СІЛ отпадают, а другие нуж­даются в уточнении и замене их примерами и параллелями из HI А младшего извода.[10]

«Летописная повесть», как считают С. К. Шамбинаго и А. А. Шахма­тов, послужила источником «Сказания о Мамаевом побоище»,[11] его «глав­ной моделью», по выражению А. Вайяна.[12] Естественным было бы ожи­дать, что следы Жития Александра Невского, находящиеся в «Летописной повести», попали в «Сказание» через посредство этой повести. У С. К. Шамбинаго и А. Вайяна мы находим отдельные замечания о следах Жития Александра Невского в рассказе «Сказания» о раскаянии Олега Рязанского и о сходстве рассказа «Сказания» о видении Фомы Кацибея с рассказом Жития Александра Невского о видении Пелгусия.[13]^ Но этот последний рассказ отсутствует в «Летописной повести». Значит ли это, автор «Сказания» самостоятельно обращался к тексту Жития Александра Невского, минуя свой непосредственный источник — «Ле­тописную повесть»? В современной научной литературе мы не находим ответа на этот вопрос. Сопоставлений текстов Жития Александра Нев­ского и «Сказания» никто не производил, поэтому до сих пор остается неясным, в какой мере и какая редакция Жития Александра Невского повлияла на «Сказание». Между тем решение этой проблемы могло бы иметь значение и для определения источников «Сказания» и, может быть, для уточнения его датировки.

Для сопоставления мы привлекаем тексты Жития Александра Нев­ского и «Сказания» по научным изданиям, основывающимся на изучении литературной истории текста по всем известным рукописям:

1)      вторая редакция Жития Александра Невского (первый вид);[14]

2)      вторая редакция Жития Александра Невского (второй вид);[15]

3)      «Сказание о Мамаевом побоище» (основная редакция); [16]

4)      «Летописная повесть» о Куликовской битве.[17]

Легко заметить, что автор «Сказания» следует за стилистическим планом Жития Александра Невского.

В Житии — король «части Римьскыя от полунощныя страны», отправ­ляясь в поход, хвалится пленить землю Александрову, в «Сказании» — «безбожный» Мамай также хвалится убить русского князя и завладеть Русью.

                                                                                                              

«Сказание»,

Основная редакция            

ЖитиеЖитие , II редакция, 2-й вид

 

Слышав же безбожный Мамай от своих татар, инача подвижен быти и диаволом палим непрестанно, ратуа на христианство. И бе в себе нача глаголати к своим еулпатом и ясаулом, и князем, и воеводам, и всем татаром, яко аз не хощу тако сътворити, яко же Батый. Нъ егда дойду Руси и убию князя их, и которые грады красные довлеють нам, и ту сядем и Русью владеем, тихо и безмятежно по- жывем. А не ведый того оканный, яко господня рука высока есть. И по малех днех перевезеся великую реку Волгу с всеми силами. И ины же многы Орды к своему великому въинству съво- купи и глагола им: «Пойдем на Русскую землю и обогатеем русскым златом!». По- иде же безбожный на Русь, акы лев ревый п ы х а а, акьі неутолимая ехыдна гневом дыша. И доиде же до усть рекы Вороножа и распусти всю силу свою и заповеда всем татаром своим, яко: «Да не пашете ни един вас хлеба, будите готовы на русскыа хлебы!» [18]

 

Се же слышав, король части Римьскыя от полунощный страны таковое мужество великаго князя Александра Ярославича, и помысли в себе победити его или руками яти и великый Новъгород по- пленити, и вся грады их и люди Словень- ския к собе в работу сътворити: «Пойду и пленю всю землю великаго князя Алек­сандра Ярославича». И събра силу велику: местири, и бискупи свои, и Свея, и Мур- мане, и Сумь, и Емь. И наполни корабля многи зело полков своих, и п о д в и ж е с я в силе велице, п ы х а я духом ратным. И прииде в реку Неву и сташа Усть Ж е р ы, шатаяся безумием своим, хотя въеприяти Ладогу, просто же рку, и Новъгород и всю область Новогородьскую.[19]

 


 

Из сравнения этих двух отрывков видна не только близость от­дельных слов и выражений «Сказания» и Жития, но и сходство в самом построении рассказа о пришествии врагов на Русскую землю.

Выражение «перевезеся великую реку Волгу» появилось в «Сказании» под влиянием Жития Александра Невского, где говорится о том, что «король части Римской» «прииде» (или «преиде», т. е. перешел) реку Неву.

Если Мамай двигался на Русь из Сарая-Берке, то ему действительно нужно было переправиться через Волгу. Однако в конце 70-х годов XIV в. Сарай-Берке Мамаю не принадлежал: в нем сидели правители Тимур-Мелика, сына Урусхана (нам известно имя одного из них — Мохаммед-Оглана с титулом хана сарайского),[20] Хаджи-Черкес из Астрахани и Арабшах, сын Пулода,[21] пока они не были весной 1381 г. свергнуты Тохтамышем.[22]

Согласно Ибн Хальдуну, к 1374—1375 гг. Мамай утвердился в Крым>: и сохранил власть над землями от Крыма до Волги. Очевидно, что он мог двигаться с войском из Крыма, вдоль Дона, собирая силы по всей Поло­вецкой степи. В «Сказании» говорится, что Мамай остановился у места впадения р. Воронеж в Дон. В «Летописной повести» о пути Мамая на Русь ничего не сообщается, кроме того, что Мамай и Олег Рязанский договорились встретиться у Оки. А. Вайян полагает, что упоминание р. Воронежа появилось в «Сказании» под влиянием рассказа русских ле­тописей о походе Батыя на Русь 1237 г. и «Повести о разорении Рязани», в которых рассказывается о р. Воронеже как о месте средоточения войск Батыя.[23] Это весьма вероятно, тем более, что в отдельных выражениях «Сказания», встречающихся в том же эпизоде («слышав же. . .», «нача подвижен быти...», «перевезеся великую реку Волгу», «пыхая», «и дойде же до усть реки Вороножа») мы усматриваем сходство с аналогичными выражениями Жития Александра Невского II редакции (в I редакции выражения «сташа усть Жеры» нет).

В сходных выражениях говорится о князе Александре в Житии Алек­сандра Невского и о князе Дмитрии в «Сказании» — оба автора подчерки­вают христианское смирение своего героя перед              происками врагов:

«Сказание», Основная редакция               Житие,              II      редакция, 1-й                вид

А огосударь князь великий Дмитрей                          О     таковых  рече    Исайя про-

14вановичь смирен человек и образ        рок: князь благ в странах, тих, уветлив,

нося смиреномудрия...                          кроток и смирен по образу божию

О таковых бо пророк            есть. [24]

рече...[25]

«Новым Александром» называют князя Дмитрия князья и воеводы: «Радуйся князю нашь, древний Ярослав, новый Александр, победитель врагом».

Узнав о том, что враг идет на Русскую землю, оба князя ведут себя одинаково: князь Александр — по Житию — «разгореся сердцем» и, упав на колени, стал молиться святой Софии, обливаясь слезами, князь Дмит­рий— по «Сказанию» — «вельми опечалися», тоже, упав на колени, стал молиться богу.

«Сказание», Основная редакция     Житие,  II     редакция, 2-й      вид

Слышав же то князь великий                               Велици   же  князь Александр Яросла-

.Дмитрей Ивановичь ...и пад на ко-      вич, слыша в словеса их ... и

.лену свою, нача молитис я.[26]            паде на колену пред олтарем, и

нача молитис я. с слезами.[27]

Гордости и высокоумию «короля части Римской» и Мамая противо­поставляются смиренномудрие и кротость Александра Невского и Дмит­рия Донского. В самом обращении обоих князей за помощью к богу в мо­мент наивысшей опасности подчеркивается их моральное превосходство над врагами Русской земли.

Имеются совпадения и в самих текстах молитв, произносимых князем Александром накануне Невского сражения в церкви св. Софии и князем Дмитрием 27 августа в церкви св. богородицы: [28]


«Сказани е», Основная редакция

Господи боже наш, владыко страш­ный, крепкий...

Суди, господи, обидящим мя и възбрани борющимся с мною, приими, господи, оружие и щит и стани в помощь мн е.[29]

Житие, II редакция, 2-й вид

Боже хвальный, боже праведный, боже великий и крепкий...

Суди, господи, обидящим мя и възбрани борющимся со мною, приими оружие и щит, стани в помощь мн е.[30]


 


После совершения молитвы оба князя ведут себя совершенно одина­ково: кланяются архиепископу, последний их благословляет и отпускает.[31]

Перед решающей битвой оба князя — князь Александр перед Ледовой, а князь Дмитрий перед Куликовской — опять молятся, воздев руки к небу, и произносят примерно одинаковые слова: [32]


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Сказание», Основная редакция

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Житие, II редакция, 2-й вид

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

И въздев руце на небо, нача плакатися, глаголя: «Владыко господи че­ловеколюбие, молитв ради святых мученик Бориса и Глеба, помози ми, яко же Моисию на Амалика и пръвому Ярославу на Святоплъка, и прадеду моему великому кня­зю Александру на хвалящегося ко­роля римъскаго, хотящаго разорити отечьство его».[33]

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Великий же князь Александр, въздев руце на небо и рече: «Суди, боже, и рассуди прю мою от языка велеречива. Помози ми, господи, яко же древле Моисееви на Амалика и прадеду моему ве­ликому князю Я ро славу на окаянного Святополка».[34]

 


с

 


 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


В последних словах молитвы, вложенных в уста князя Дмитрия, автор «Сказания» обнаруживает свое знакомство с рассказом Жития о том, как князь Александр победил шведов в 1240 г. на берегу реки Невы.[35]

В стремлении автора «Сказания» изобразить Дмитрия Донского «под Александра Невского» можно видеть не случайность, а закономерность, вытекающую из стремления дать идеальный образ своего героя в соответ­ствии с древнерусской литературной традицией. «В самой трактовке и осве­щении автором «Сказания» образа великого князя, — пишет Л. А. Дмит­риев, — перед нами не отражение исторической действительности, а отра­жение идеологии автора «Сказания», отражение в образе князя москов­ского не того, что было на самом деле, а того что хотел бы видеть автор «Сказания» в великом князе московском в соответствии со своим пред­ставлением об идеальном князе ... Прежде всего здесь должна быть отмечена подчеркиваемая автором памятника религиозность великого князя, его христианские „кротость" и «смирение». Можно думать, что подобная «житийность» облика великого князя московского в „Сказании", соответствующая риторичности этого памятника вообще, в конечном счете,


как и эта риторичность, обусловлены стремлением автора восхвалить, превознести Дмитрия Донского».[36]

Сходство наблюдается и в приемах описания Ледового побоища в Жи­тии и Куликовской битвы в «Сказании»:


 


«Сказание», Основная редакция

... свитающу пятку, въсходящу солнцу, мгляну утру сущу ... И съступишася грозно обе силы великиа ...И бысть труск и звук велик от копейнаго ломлениа и от мечнаго сечения, яко не­мощно бе сего гръкого часа зрети никако же, и сего грознаго побоища.[37]

Житие, II редакция, 2-й вид

Бе бо тогда день суботный, въсхо­дящу солнцу... И съступишася обои полци. ..И бысть ту сеча зла и велика Немцем и Чюди, труск ы от копий ломления и звук от меч­наго сечения, яко же морю по- мерзъшу двигнутися.[38]


 


Автор «Сказания» вслед за автором Жития вносит в повествование элемент «чуда» — «небесные силы», помогающие князю Дмитрию одер­жать победу. Нетрудно заметить, что этот эпизод, начинающийся словами «Се же слишахом от вернаго самовидца», дополняет и развивает рассказ Жития о «полке божии на въздусе, пришедше на помощь великому князю Александру Ярославичю в Ледовом побоище».[39] Автор «Сказания» под­черкивает, что победа на Куликовом поле была одержана благодаря по­мощи Бориса и Глеба: 1) собирая войска, князь Дмитрий «призываше сродникы своа на помощь, святых страстотръпец Бориса и Глеба»,

2)       перед битвой он обращается с молением к святым мученикам Борису и Глебу, 3) во время битвы русские гонят татар «силою святого духа и помощию святых мученик Бориса и Глеба», дважды говорится о том, что победа была одержана «милостью божиею и пречистые его матери, посо­бием и молитвами сродник наших святых мученик Бориса и Глеба ... их же виде Фома Кацибеев, разбойник, егда на сторожы стоя». Тем же уваже­нием к культу Бориса и Глеба проникнуто и Житие Александра Невского. В последнем имеется целый рассказ о видении Пелгусием князей Бориса и Глеба, якобы спешащих на помощь князю Александру перед Невским сражением.[40] Автор «Сказания» заимствует этот рассказ из Жития, зна­чительно перерабатывая его и приспособляя к своему изложению.[41]

Особое внимание авторов Жития и «Сказания» к святым Борису и Глебу объясняется, на наш взгляд, той ролью, которую играл культ Бо­риса и Глеба в общественно-политической жизни Руси: он не только спо­собствовал утверждению феодальной идеологии (подчинение младшего князя старшему), но и служил своеобразной идеологической защитой от внешних врагов. В «Сказании» он играет двойную роль: 1) двоюродный


брат великого князя — князь Владимир Андреевич Серпуховский должен подчиняться старшему в роде великому князю; [42] 2) заступничеству Бо­риса и Глеба обязаны русские воины победой над врагом.

Перед решающим для исхода Куликовской битвы выступлением засад­ного полка воевода Волынец произносит речь к князю Владимиру Андре­евичу и к воинам, отдельные слова и выражения которой похожи на слова и выражения из речи дружинников к князю Александру перед Ледовым побоищем. Совпадает и характеристика воинов засадного полка с харак­теристикой дружинников князя Александра:


 


 

 


 


 

«Сказание», Основная редакция

 

Житие, II редакция, 2-й вид

 

Възопи же Волынец гласом великым: «К н я ж е Вла димер, наше время п р и с п е, и час подобный прииде! ... Бяху бо, аки Давидови отроци, иже сердца имуща, аки л в о в ы, аки лютии влъци на овчии стада приидоша».[43]

 

Тако бо бяше у великаго князя Александра множество храбрых, яко же древле у Давида царя силнии и к р е п ц и и. Тако же воя великаго князя Александра исполнишася духа ратна: бяху бо сердца им, акы лвом, и ркоша: «О княже нашь, честный и драгий! Ныне приспе время положити главы своя за тя».[44]

 

 

 

 

 

Окончательная победа, бегство неприятеля и его преследование русскими воинами описано в Житии и в «Сказании» в сходных выражениях.


 



 


«Сказание», Основная редакция

 

Житие, II редакция, 2-й вид

 

И обратишася погании и даша пле­щи и побегоша. Сынове же русскые, силою святого духа и помощию святых мученик Бориса и Глеба, г о н я щ е, се­чах у их, аки лес клоняху.[45]

 

И даша ратнии плещи своя на раны и сечахутья, гонящи, яко по аеру.[46]

 

 

Совпадения отдельных слов и выражений Жития и «Сказания» мы можем наблюдать в целом ряде случаев.

1)      Еще С. К. Шамбинаго указывал следы Жития Александра Нев­ского в рассказе «Сказания» о раскаянии Олега Рязанского: «Слышав же то князь Олег Рязанский, яко князь великий съвъкупися с многыми силами и грядеть в стретение безбожному царю Мамаю и наи­паче же въоружен твръдо своею верою, еже к богу вседръжителю, выш­нему творцу всю надежу възлагаа. И нача блюстися Олег Резаньскый и с места на место преходити с единомысленники своими, глаголя: «А ще бы нам мощно послати весть к многоразумному Вольгорду Литовьскому противу такова приключника».[47]

Отмеченные в этом рассказе выражения близки к следующим выраже­ниям Жития: «Се же слышав...»; «ни оному бысть послати когда весть ко отцу»; «и начаша же потом блюстися имени его»; «тем же новогоро дци мнозии не совоку­пи ш а с я».[48]


2)                 Знакомство автора «Сказания» с Житием чувствуется в словах Ольгердовичей, обращенных к князю Дмитрию: «...яко не в силе бог, нъ в правде»;[49] ср.:   в Житии Александра Невского: «Н е  в  силах бог, но в правде ».[50]

Житие, II редакция, 2-й вид

... о храбром, тезоименитнаго царя Александра Макидоньскаго, по- добник царю Алехвысу.[51]

Сравнение русского войска с войском Александра Македонского, воз­можно, также заимствовано из Жития Александра Невского, где Алек­сандр Невский сравнивается с Александром Македонским. Здесь автор «Сказания» повторяет выражения Жития, не заботясь о существе образа:

«Сказание», Основная редакция

Сему же удивишася литовьскии князи, рекуще в себе: «Несть было преже нас, ни при нас, ни по нас будеть таково въиньство уряжено. Подобно есть Александра Царя Макидоньскаго въиньств у».[52]

Итак, подведем итоги. Житие Александра Невского оказало большое влияние на стилистический план, на композицию отдельных эпизодов, на приемы, обрисовки основных образов «Сказания о Мамаевом побоище», на фразеологию «Сказания». Автор «Сказания» обращался к Житию Александра Невского непосредственно, минуя свой источник — «Лето­писную повесть», гораздо чаще и шире, чем автор «Летописной по­вести».

Остается решить вопрос, какая же редакция Жития Александра Нев­ского находилась в руках автора «Сказания». Очевидно, что это была, по всем приметам, вторая редакция (см. сопоставление текстов на стр. 478—484). Остается лишь уточнить вид этой редакции — I (НІЛ) или II (СІЛ).

О том, что автор «Сказания» пользовался именно II видом второй редакции Жития, говорят три следующих чтения: 1) «до усть рекы Вороножа»; 2) «не глаголи того, друже, никому же» (в рассказе о виде­нии Фомы Кацибея); 3) «подобно есть Александра царя Макидоньскаго»; этих чтений нет в I виде второй редакции, они есть только во II виде второй редакции и в более поздних, зависимых от СІЛ текстах (Воскре­сенская, Никаноровская, Вологодско-Пермская и другие летописи).

Дата II вида второй редакции Жития, сложившегося одновременно с летописным сводом, — это дата СІЛ, которую А. А. Шахматов опреде­ляет между 1448—1462 гг.[53] Следовательно, судя по тексту Жития Александра Невского, отразившемуся в «Сказании», последнее не могло возникнуть раньше середины XV в. (т. е. конца 40—начала 60-х годов). Впрочем, этот предварительный вывод должен быть подкреплен тщатель­ным изучением литературной истории текста «Сказания» всех групп или вариантов основной редакции по всем спискам, с учетом истории текста всех остальных редакций «Сказания». Только в результате такого иссле­дования можно будет точно определить, на каком этапе жизни «Сказания» в нем появились упоминания тех или иных фактов или событий, те или иные литературные амплификации и добавления, сокращения и переста­новки.

Обратимся теперь к другим данным, которые продолжат историко-­литературный комментарий к «Сказанию» и, может быть, помогут уточ­нить датировку.

Нижняя граница даты «Сказания» устанавливается на основании ана­лиза текста Вологодско-Пермской летописи. Согласно А. А. Шахматову, М. Н. Тихомирову, И. М. Кудрявцеву и В. И. Буганову, в основе Воло­годско-Пермской летописи лежит общерусский свод 1472 г., отразившийся также в Никаноровской летописи и в Московском своде 1479 г.[54] В Лон­донском (доведенном до 1495 г.), Академическом и Музейном (доведенных до 1528 г.) списках Вологодско-Пермской летописи под 1380 г. содержится «Летописная повесть» такая же, как в Никаноровской летописи. Значит, п архетипе Вологодско-Пермской летописи, составленном между 1492— 1494 гг. при дворе архиепископа Филофея, также содержалась «Летопис­ная повесть», как в Никаноровской летописи. Однако в Лондонском списке, который представляет собою свод конца 90-х годов XV в. (не позднее 1502 г.),[55] под 1380 г. после «Летописной повести» оказалась добавленной еще одна повесть о Куликовской битве — «Сказание», по тек­сту близкое к основной редакции «Сказания». Именно добавленной, так как в своде конца 20-х годов XVI в. Вологодско-Пермской летописи, основывающемся на своде 1492—1494 гг. и отразившемся в Академическом и Музейном списках Вологодско-Пермской, «Сказание» отсутствует; есть только «Летописная повесть». Мы полагаем, что «Сказание» мог вставить в текст летописи составитель свода 1499 г., по всей вероятности, также составлявшегося при дворе архиепископа Филофея. Значит, уже до конца 90-х годов XV в. «Сказание о Мамаевом побоище» существовало как отдельное произведение.[56] Текст Лондонского списка «Сказания», на наш взгляд, еще не дает представления о том, каким был первоначальный текст «Сказания». На первый взгляд, текст Лондонского списка создает впечатление сокращения текста основной редакции.

В Московском своде конца 30-х годов XVI в. Вологодско-Пермской летописи под 1380 г. находится компиляция текста «Летописной повести» с текстом «Сказания», также близким к основной редакции.

Предлагаем следующую схему литературной истории повестей о Кули­ковской битве в составе Вологодско-Пермской летописи.

1. Схема взаимоотношения списков Вологодско-Пермской летописи.

Условные обозначения списков: А — Академический; Б — Белевского; К — Кирилло-Белозерский;

А — Лондонский; А1 — копия Лондонского списка XIX в.; Ав — Лавровского; О — Оссолинских;

Сн — Синодальный; Ув — Уваровский; Ч — Чертковский.


 

Оценки «Сказания» в научной литературе были довольно разноречи­выми: для одних «Сказание» «представляет собой выдающийся истори­ческий документ»,[57] для других «Сказание» — это литературное произведе­ние, кажущееся «громоздким и неясным», со «множеством недомолвок и ошибок, длинных и нескладных вставок из церковных книг», «прямых искажений действительных событий».[58] «Ценность «Сказания о Мамаевом побоище» для историка и заключается в тех подробностях не церковного характера, которые в нем сохранились. В них мы найдем сообщение о воен­ных обычаях, описанных с такой полнотой, какую мы не имеем в других источниках, имена воевод и названия полков, сражавшихся на Куликовом поле и т. д.»[59].

Большой интерес представляют сообщения «Сказания» о движении войск великого князя Дмитрия Ивановича и Мамая навстречу друг другу.[60]

Из Москвы в Коломну русские войска выступили тремя дорогами: «Князь же великий отпусти брата своего князя Владимера на Брашеву дорогою, а белозерьскые князи Болвановъскою дорогою, а сам князь ве­ликий пойде на Котел дорогою».[61] Писцовая книга XVI в. определяет положение волости Брашева: она была расположена на левом берегу при­тока реки Москвы — реки Нерской и реке Суханке, притоке реки Нерской.[62] Брашевская дорога начиналась от юго-восточной оконечности го­рода и шла мимо Николо-Угрешского монастыря и далее по левому берегу Москвы до «красного», т. е. красивого, Боровского перевоза. Последний находился у Боровских холмов, близ впадения р. Пахры в Москву.[63] Да­лее Брашевская дорога, видимо, шла по правому берегу Москвы до Коломны и, может быть, совпадала с Рязанской дорогой.

Болвановская дорога начиналась от урочища Болвановье за Яузой, где существовала церковь Николы на Болвановке. Далее она шла мимо Андроникова монастыря и, по-видимому, сходилась с Брашевской дорогой у Боровского перевоза. По этой дороге татары возили болвана (басму) в Москву, и русские войска выходили навстречу татарским.[64]

Третья дорога на Коломну, «великая и широкая», шла от южной око­нечности города до ручья Котел, впадавшего в Москву-реку, и далее раздваивалась: одна дорога — «Ордынская» — шла на Сеопухов, вторая — Рязанская — на Коломну.[65] В 12 км от Коломны на р. Северке, притоке р. Москвы,[66] великого князя встретил архиепископ коломенский. В Основ­ной редакции «Сказания» он назван «Геронтием» вместо правильного «Герасим». Принадлежит ли эта замена поздним переписчикам памятника, или имя «Геронтий» читалось уже в авторском тексте? Чтобы ответить на этот вопрос, необходима тщательная текстологическая проверка всего отрывка о встрече на р. Северке по всем спискам и редакциям «Сказа­ния». Если окажется, что автор «Сказания» действительно не твердо помнил имя коломенского архиепископа и спутал его с современным ему коломенским архиепископом Геронтием (1453—1473),[67] то этот факт сможет послужить материалом для датировки «Сказания».

В «Задонщине» о движении войск вообще не говорится. В «Летописной повести» о движении войск из Москвы в Коломну сообщается очень коротко и не содержится таких, как в «Сказании», подробностей. Этот факт может говорить в пользу того, что ни «Задонщина», ни «Летописная повесть» не были источниками «Сказания» в этой части известий и что автор «Сказания» пользовался какими-то другими источниками — письмен­ными документами или устными сказаниями, неизвестными авторам «За- донщины» и «Летописной повести». Далее, автор «Сказания» проявляет свою осведомленность, называя Девичье поле близ Коломны, где состоя­лось первое «уряжение» полков, и Панфилов сад в Коломне, где развева­лись стяги русского войска.[68] По «Сказанию» переправа через Оку состоя­лась сразу же после «уряжения» полков, близ Девичья поля, недалеко от впадения р. Оки в р. Москву, а по «Летописной повести» — у устья при­тока Оки, р. Лопасни, в 60 км выше по Оке.[69] Нам кажется, что в дан­ном известии «Летописная повесть» точнее, чем «Сказание», передает исто­рический факт, так как удобных бродов у места впадения Оки в Москву не было и их надо было искать много западнее. По «Летописной повести» недалеко от устья Лопасни произошла встреча великого князя со своим двоюродным братом Владимиром Андреевичем и его воеводою Тимофеем Васильевичем и со всем войском, остававшимся в Москве. По «Сказанию» выходит, что все русские войска собрались в Коломне почти одновременно. Путь к Дону лежал по Епифанской дороге к р. Осетру, где проходил на­чинавшийся от г. Муравска на Черниговщине Муравский шлях. Муравский шлях шел вблизи поля Куликова по водоразделу рек Упы, Непрядвы и Красивой Мечи и далее мимо теперешней Тулы к Оке. По нему татары обычно ходили на Русь.[70] Однако русские войска по Муравскому шляху дошли только до расположенного в 23 поприщах от Дона «места, рекомого Березуй»,[71] и далее отклонились к юго-востоку, в сторону от дороги.[72] Изменение направления движения произошло из-за сообщения «языка», захваченного русскими разведчиками, о действительном место­положении Мамая.

Только в «Сказании» сообщаются сведения о посылке трех «сторожей», т. е. трех отрядов разведчиков: первую и вторую из Москвы «в поле» на Тихую или Быструю Сосну, а третью после переправы через Оку «в поле». «А ниже Коротояка верст с 10, с Крымской стороны, — говорится в «Книге Большому чертежу», — пала в Дон река Тихая Сосна, а на реке на Сосне, от Дону верст с 30, Каменной брод, а в тот брод лежит дорога Калмиюская».[73] Река Быстрая Сосна — правый приток Дона выше. Тихой Сосны и Воронежа — была границей Рязанского княжества. «А река Сосна (Быстрая, — Ю. Б.) вытекла от верху реки Оки за 15 верст, — говорится в «Книге Большому чертежу» — а в нее пал колодезь Луковец с Нагайской стороны, а на усть Луковца татарской перелаз — брод в Русь ... А на усть реки Чернавы, на Сосне брод: ходят татаровя в Русь. В тот брод пришла Кальмиюская дорога, на той дороге городок на усть Чернавы».[74] На какую из этих двух рек, имеющих броды «в Русь», были посланы сторожи? По всей вероятности, сторожи были посланы на пограничную реку — Быструю Сосну, расположенную ближе к предпола­гаемому пути орд Мамая, чем Тихая Сосна.[75]

Многие из названных в «Сказании» «сторожей» — лица исторические. Так, начальник первой «сторожи» Родион Ржевский — сын князя Федора Федоровича Ржевского, потомка князей Фоминских и Березуйских, поте­рявшего свой удел.[76] Андрей Волосатый — предок дворянского рода Волосатово.[77] Григорий Судоков происходил из рода смоленских князей.[78] Начальник третьей «сторожи» Семен Мелик — основатель дворянского рода Меликовых, приехавший вместе со своим братом Василием на службу к великому князю «из Немец».[79] Его имя упомянуто в синодиках в числе павших в Куликовской битве.[80] Петр Горский — основатель дворянского рода Горских, которому за участие в Куликовской битве великий князь подарил имение Фуникову гору (в 18 км от г. Киржач).[81]

Именно Петр Горский и другой сторож Карп Олексин привели «языка нарочита от сановитых царева двора», который рассказал, что Мамай стоит на Кузьмине Гати. Это первое достоверное сообщение о местополо-» жении Мамая, очевидно, заставило великого князя поспешить к Дону, чтобы этим маневром предупредить соединение литовцев и татар.

Кузьмина Гать — село, которое стоит на правой стороне реки Цны, в 20 км выше теперешнего Тамбова. В XVII в. через это село к Козлову и мимо Воронежа проходила укрепленная линия с башнями— засечная черта от татар.[82] Мы полагаем, что в августе 1380 г. Мамай кочевал между Воронежом и Цною около трех недель, поджидая литовскую рать Ягайла.[83] Путь Мамая на Русь из Половецкой степи лежал, очевидно, вдоль рек Дона, Хопра и его притоков в верховья рек Цны и Воронежа.

Сообщение Семена Мелика о том, что Мамай пришел к Гусину броду на Дону и что он менее чем через полсуток будет на Непрядве (значит, брод находился в 15—20 км от впадения Непрядвы в Дон), вынудило русских воевод к решительным действиям. Полки были «уряжены» во второй раз,[84] Непрядва перейдена,[85] и войска выстроились на поле Кули­ковом, готовые к бою. В «Летописной повести» также сообщается о пе­реходе Дона близ устья Непрядвы, но лишь очень кратко. О заставе Фомы Кацибея на р. Чурове, поставленной в ночь с 7 на 8 сентября, чтобы следить за приближением татар, в «Летописной повести» и в «Задонщине» не сообщается вовсе: о ней говорится только в «Сказании».

Река Чурова — это, по всей вероятности, небольшой приток Дона близ урочища Чюр-Михайлова, южнее г. Дубка. Здесь была граница Рязан­ской земли.[86] Вся легенда о видении разбойника Фомы носит вымышлен­ный характер: она заимствована из Жития Александра Невского;[87] фа­милия разбойника Кацибей — Хаджибей также, по-видимому, вымышлена: ее носил татарский воевода, убитый в сражении на р. Воже.[88]

2. Схема движения войск к полю Куликову в 1380 г.

7 — путь войск Дмитрия Донского; 2 — путь войск Мамая; 3 — путь войск Ягайла.


 

2)     «Уряжение» полков

В «Сказании» рассказывается о том, что великий князь Дмитрий Ива­нович дважды производил «уряжение» полков: первый раз на Девичьем поле, близ Коломны, и второй раз на Дону, перед битвой. Согласно основной редакции «Сказания», на Девичьем поле русское войско было разделено на три группы: 1) передовой полк, 2) основные силы из трех полков — центрального, правой руки и левой руки, 3) сторожевой полк (последний назван только в списке Михайловского основной редакции «Сказания»).

Расположение полков перед движением к переправе через Оку выгля­дело так:

 

 

 

 

 

 

Передовой полк

Князья Дмитрий и Владимир Всеволожи

Полк левой руки                             Основной  полк                            Полк   правой   руки


 


Князь Глеб Брянский

Великий князь Дмитрий Иванович и белозерские князья

Князь Владимир Андреевич, Андрей Серкизович, Данило Белеут, Константин Кононов/ князья Федор Елецкий, Юрий Мещерский, Андрей Муромский и ярославские князья


 


Сторожевой полк

Микула Васильевич, Тимофей Волуевич, Иван Квашня Родионович

Воеводами в передовом полку названы князья Дмитрий и Владимир Всеволожи. Л. А. Дмитриев, основываясь на чтении списка Михайлов­ского, полагает, что это неверно названные сыновья князя Всеволода Алек­сандровича Холмецкого—Юрий и Иван[89] Однако имя Дмитрия Всеволодича Холмецкого читается только в списке Михайловского. Дмитрий и Владимир Всеволожи — это потомки внука Владимира Мономаха, смо­ленского князя Ростислава-Михаила, они — сыновья Александра-Всево­лода Глебовича.[90] Согласно родовому преданию, оба они были воеводами в Куликовской битве. Первый их них — Дмитрий — был основателем рода Всеволожей; в 1392 г. он был назначен московским наместником в Ниж­нем Новгороде.[91]

Воеводой в полку левой руки назван князь Глеб Брянский. Однако это имя, отсутствующее в «Летописной повести» и в «Задонщине», вызы­вает сомнения. Из летописей нам известен князь Глеб Святославич Брян­ский, сын Святослава Глебовича Можайского, убитый брянцами в 1340 г. в присутствии митрополита Феогноста.[92] С 1356 г. в Брянске княжили наместники великого князя Литовского Ольгерда.[93] Из летописей изве­стен князь Роман Михайлович Брянский — участник похода объединен­ного русского войска на Тверь в 1375 г.,[94] участник Куликовской битвы;[95] в 1401 г., будучи наместником великого князя Витовта в Смоленске, он был убит при взятии города войсками князей Юрия Святославича и Олега Ивановича Рязанского.[96]

Трудно предположить, что в Куликовской битве участвовало сразу столько брянских князей: бывший литовский наместник в Брянске Дмит­рий Ольгердович, сторонник московского великого князя, лишь носивший титул брянского князя Роман Михайлович и Глеб Брянский. Может быть, автор «Сказания», знавший об участии брянского князя Романа Михайловича из устных источников, неверно передал его имя, назвав его Глебом.

В составе основного полка, полка великого князя Дмитрия Ивановича упомянуты белозерские князья. В рассказе «Сказания» о сборе войска в Москве они названы поименно: «... князь Феодор Семеновичь, князь Семен Михайлович, князь Андрей Кемъскый, князь Глеб Каргопольский к Андомскыа князи».

Известно, что князь Федор Романович Белозерский, ошибочно назван­ный в «Сказании» Федором Семеновичем, действительно участвовал в Куликовской битве и погиб вместе со своим сыном Иваном.[97] Князь Федор Романович один раз упоминается в летописи: в составе объединен­ного русского войска он участвует в походе на Тверь в 1375 г.[98] Князя белозерского Семена Михайловича родословные не знают.[99] Д. И. Ило­вайский считал его племянником Федора Романовича, т. е. сыном Миха­ила, брата Романа.[100] Однако мнение о том, что у Романа был брат Ми- хайл, не подтверждено никакими источниками. Имя князя Семена Михайловича в числе убитых от Мамая называют синодики,[101] «Летопис­ная повесть» и «Задонщина». Не имеем ли мы здесь дело с ошибкой, допущенной еще в конце XIV в. составителем Синодика, послужившего затем одним из источников повестей о Куликовской битве? Из летописей известен князь Семен Михайлович, посланный великим князем Дмит­рием Константиновичем Суздальским против татарского царевича Арабшаха и убитый на р. Пьяне в 1378 г.[102] В поминальные списки имя этого князя могло попасть вместе с именами убитых на р. Воже в 1378 г. и на Куликовом поле в 1380 г.: точно так же попадает в поминальный список павших на Куликовом поле Дмитрий Монастырев, в действитель­ности убитый на р. Воже в 1378 г.[103]

Следующим в «Сказании» упоминается князь Андрей Кемский. Однако такого имени не знают родословные книги. Во время Куликов­ской битвы Кемского удела еще не существовало.

После смерти в Орде князя Романа Михайловича Белозерского (1339 г.) Белозерское княжество считалось «куплей» Ивана Калиты, но в нем было два князя, Федор и Василий Романовичи, которые поделили княжество на две части по р. Шексне: первому досталась восточная часть с г. Белоозеро, а второму западная — Согорье, или Сугорье. После смерти обоих старших белозерских князей Белозерское княжество отошло к Дмитрию Ивановичу Донскому, как к племяннику Федосьи, вдовы старшего в роде Белозерских князей Федора Романовича. Наместником великого князя на Белоозере с 1380 по 1389 г. был князь Юрий Василь­евич Белозерский.[104] Согласно духовному завещанию Дмитрия Донского,. Белозерский удел отходил к его еще совсем юному сыну Андрею (род. 1382 г.) и становился наследственным.[105] Поэтому белозерский князь теперь уже становился наместником князя Андрея Дмитриевича Можай­ского. Князь Юрий Васильевич в качестве белозерского наместника дейст­вовал еще в первое десятилетие XV в.[106] Потомки белозерских князей превратились в вотчинников. Младшие братья Юрия Васильевича Бело­зерского в конце XIV—начале XV в. уже носят следующие прозвания: Афанасий Шелешпанский (от р. Шелыни в Пошехонье), Семен Согорский или Сугорский (от р. Согожи, притока Шексны), Иван Карголомский (от с. Карголома, к югу от Белоозера).

Кемский удел, включивший земли к северу и северо-востоку от Белого озера по р. Кемь, образовался не ранее 30-х годов XV в.[107] Первым кня­зем Кемским и основателем рода князей Кемских, просуществовавшего до конца XVI в., был Давид Семенович, сын Семена Васильевича Сугор- ского.[108] Он был белозерским наместником и упоминается в ряде актов Кирилло-Белозерского монастыря, времени игуменства Трифона (1435— 1447),[109] в Житии Кирилла Белозерского [110] и др.[111]

Следующим в числе белозерских князей назван Глеб Каргопольский. Это, очевидно, описка вместо «Карголомский», так как в г. Каргополе своих князей не было. Среди Карголомских князей мы не находим князя Глеба: у основателя рода Карголомских князей Ивана Васильевича было два сына — Иван Ухтомский и Федор Карголомский.[112] У последнего был сын Иван, бездетный, со смертью которого еще в конце XV в. (до 1482 г.) род Карголомских князей прекратился, а их удел перешел к Ухтомским князьям.[113] Во время Куликовской битвы Карголомского удела еще не существовало; однако в первой четверти XV в. он уже су­ществовал: жена князя Ивана Васильевича Карголомского упоминается в Житии Кирилла Белозерского.[114]

В «Сказании» названы и Андомские князья. Однако во время Кули­ковской битвы Андомского удела (по рекам Андоге и нижней Суде) еще не существовало. Родоначальником Андогских, или Андомских, князей; просуществовавших до начала XVII в., считается живший, вероятно, в 20—30-е годы XV в. князь Михаил Андреевич, внук Юрия Василье­вича Белозерского, современника Куликовской битвы.[115]

Вдова боярина Александра Карповича, Мария, дает игумену Кирилло- Белозерского монастыря Христофору (1428—1434 гг.) три пустоши на р. Угле и ез Островский, согласно завещанию своего покойного мужа. Последний купил эти земли у князя Михаила Андожского.[116] Его сын князь Александр Андогский упоминается в духовной 1486 г. князя бело­зерского и верейского Михаила Андреевича.[117]

Для уточнения датировки «Сказания о Мамаевом побоище» большое значение имеет точное знание родословия белозерских князей. Поэтому мы даем здесь «Родословную таблицу белозерских князей», составленную на основе исторических источников.

В полку правой руки князя Владимира Андреевича упомянуты яро­славские князья. В рассказе «Сказания» о сборе войск в Москве они на­званы поименно: «...князь Андрей Ярославскый, князь Роман Прозоровскый, князь Лев Курбьскый, князь Дмитрей Ростовскый».[118] В родо­словиях ярославских князей среди современников Куликовской битвы имен этих князей не встречается.[119] В эпоху, современную Куликовской битве, Прозоровского и Курбского уделов еще не существовало: основателем рода князей Прозоровских был князь Иван Федорович, сын участника Куликовской битвы воеводы полка левой руки князя Федора Михайло­вича Моложского (1355—1408).[120] Эти князья получили прозвание от с. Прозорова, находящегося на р. Редьме, впадающей в р. Мологу. Прозоровское княжество выделилось из Моложского княжества приблизи­тельно в первой четверти XV в.[121]


Родословная таблица Бс II колено III колено IV колено

Федор Бело­зерский (ум. 1380 г.)


 

 

 

 

 


Глеб Василь- —>              Михаил    —>      Роман

Василий Согорский (ум. около 1380 г.)


кович (ум. 1293 г.) (ум. 1339 г.) (ум. 1278 г.)


5 Белозерских князей (до VII колена) V колено             VI            колено

VII колено

( Иван (ум. 1380 г.)                —> Константин (бездетен)

Федор (ум. 1389 г.,

[ бездетен)


Афанасий Шеле- I Иван Шелешпанский

 

j Давид (бездетен) Роман

Юрий Белозерский {

Андрей

Федор

Иван

Василий

Михаил Андогский Иван Вадбольский Семен (бездетен)

Юрий Шелешпанский Дмитрий Судница


шпанскии


 


Семен Согорский

Иван Карголом- ский

Андрей инок (бездетен) Владимир Согорский —э Федор (бездетен)

Давид Кемский

Дмитрий Согорский —> Константин инок (безде­тен)

Иван Ухтомский

Федор Карголомский

Иван Кривой

Александр Кемский

Иван

Юрий

Федор (бездетен) Иван

Василий Ухтомский Иван-Волк Василий Капля

Иван Карголомский Федор


Основателем рода князей Курбских был внук участника Куликовской битвы воеводы полка левой руки князя Василия Васильевича Ярославского князь Семен Иванович Курбский.[122] Свое прозвание он получил после того как к нему в 1455 г. отошла нахо­дившаяся в 25 км от Ярославля вотчина Курба. Последняя была уделом его брата Якова-Воина, погибшего в 1455 г. в битве с казанцами на Ар­ском поле и не имевшего прозвания «Курбский».[123] Есть основания пола­гать, что автор «Сказания» имел в виду Льва Ивановича Морозова, кото­рый действительно был воеводой в полку левой руки и погиб в битве,[124] но последний не мог иметь никакого отношения к Курбским князьям.

В ростовских родословных среди современных Куликовской битве князей нет князя Дмитрия Ростовского: из родословных известны Дмит­рий Приимок и Дмитрий Щепа, внук и правнук участников Куликовской битвы, жившие в XV в.[125] Из родословных и летописей известно, что в Куликовской битве принимали участие два ростовских князя Андрей и его двоюродный брат Василий Константинович, которые были воеводами полка правой руки[126].

Воеводами в полку правой руки названы Андрей Серкизович, Данило Белеут, Константин Кононов, князь Федор Елецкий, князь Юрий Ме­щерский, князь Андрей Муромский. Все это, по всей вероятности, лица исторические. Андрей Серкизович — сын царевича Серкиза, приехавшего на службу к московскому великому князю Дмитрию Ивановичу, был переяславским воеводой.[127] Его имя упомянуто в числе павших в Кули­ковской битве в синодиках,[128] в «Летописной повести», в «Задонщине», в летописи Дубровского.

Один из воевод Владимира Андреевича носит имя Данило Белеут. Согласно Бархатной книге, «Белеутовы выехали из Касуйские Орды. Один из потомков выехавшего назывался Даниил Белеут, а по нем и весь род именуется».[129] Однако в родословных потомков касожского богатыря Редеди имя Даниила Белеута не фигурирует, но упомянуты Андрей Ива­нович Одинец, боярин великого князя Дмитрия Донского, и его сын Але­ксандр, боярин великого князя Василия Дмитриевича.[130]

Вероятно, автор «Сказания», писавший много времени спустя после событий, неверно назвал имя участника Куликовской битвы Белеута «Да­нило» вместо правильного «Александр».

Воевода Константин Кононов это, по всей вероятности, «Константин Иванович, убиенный от безбожного Мамая», упомянутый в синодике.[131]

Воевода князь Федор Елецкий — сын князя Ивана Титыча Козель­ского, родоначальник рода Елецких князей.[132] В 1395 г. при взятии г. Ельца Тимуром он попал в плен.[133]

Воевода князь Юрий Мещерский, сын князя Федора, — потомок вы­ходца из Большой Орды князя Ширинского Бахмета, сына Усейнова, пришедшего в Мещеру в 1198 г., родоначальник рода князей Мещер­ских.[134] Родословные сообщают, что «князь Юрьи был на Дону; пришол из Мещеры к великому князю Дмитрию Ивановичу своим полком»,[135] «... и убили его на Дону».[136]

О воеводе князя Андрее Муромском из родословных и летописей нам ничего неизвестно.[137] О его существовании в XIV в. и о его участии в Куликовской битве нам сообщает только «Сказание».

Воеводами в сторожевом полку (по списку Михайловского) названы Микула Васильевич, Тимофей Волуевич, Иван Квашня Родивонович. Все это лица исторические.                                              ;             .

Микула Васильевич, сын последнего московского тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова,[138] был коломенским воеводой и боярином вели­кого князя. Его жена Мария Дмитриевна Большая была дочерью суздаль­ского князя Дмитрия Константиновича и сестрой жены великого князя — Евдокии; [139] сын великого князя Константин был ее крестником. Микула Васильевич упомянут в числе погибших в синодиках,[140] в «Летописной по­вести», в «Задонщине», в летописи Дубровского.

Иван Родивонович Квашня, внук выходца из Галиции Нестера Рябца, который пришел на службу к великому князю Ивану Калите около 1300 г., был костромским воеводой и боярином великого князя; [141] счи­тается основателем рода Квашниных. Его имя упомянуто в летописи Дубровского. В 1389 г. он свидетельствовал подлинность духовного заве­щания великого князя; [142] умер Иван Квашня в 1390 г., приняв постриг с именем Игнатия.[143]

Тимофей Волуевич, воевода владимирский и юрьевский, окольничий,— внук Окатия Волуя, выходца из Литвы, сын Василия Окатиевича Волуя, окольничьего Симеона Гордого.[144] Его имя упомянуто в числе павших в синодиках,[145] в «Летописной повести», в «Задонщине». В 1375 г. он сви­детельствовал подлинность духовного завещания великого князя Дмитрия Ивановича,[146] а в 1378 г. был воеводой полка левой руки в битве с тата­рами на р. Воже.[147]

О втором «уряжении» полков непосредственно перед битвой в «Сказа­нии» рассказывается следующее: «Начат князь великий Дмитрей Ивано­вич з братом своим князем Владимером Андреевичем и с литовъскыми князи Андреем и Дмитрием Вольгордовичи до шестаго чяса плъци учрежати. Некто въевода прииде с литовъскыми князи имянем Дмитрей Боброков, родом Волынскые земли, иже нарочитый бысть плъководец, вельми уставиша плъци по достоанию, елико где кому подобаеть стояти».[148] В «Сказании» рассказывается и о засадном полке: «И отпусти князь ве­ликий брата своего князя Владимера Андреевичя вверх по Дону, в дуб­рову, яко да тамо утаится плък его, дав ему достойных ведомцов своего двора, удалых витязей, крепкых въинов. И еще с ним отпусти известнаго своего въеводу Дмитреа Волынскаго и иных многых».[149]

Тому же Дмитрию Боброкову Волынцу «Сказание» приписывает всю честь удачного расположения войск на поле Куликовом: «И видети добре урядно плъкы уставлены поучением крепкаго въеводы Дмитреа Боброкова Волынца». Он был сыном владельца местечка Бобрка, близ Львова, князя Кориата-Михаила Гедиминовича[150] родоначальником Боброковых- Волынских. Выехав из Волыни, он был еще в 60-х годах XIV в. сначала тысяцким у суздальского и нижегородского князя Дмитрия Константи­новича, а затем перешел на службу к великому князю московскому, кото­рый дал ему в жены свою сестру Анну. В 1371 г. возглавлявшееся им московское войско одержало победу над Олегом Рязанским под Скорнищевым.[151] В 1376 г. великий князь посылает его с ратью на болгар.[152] В 1379 г. он участвует в походе на литовские города,[153] он первым сви­детельствует подлинность духовного завещания великого князя.[154] Оче­видно, что. Дмитрий Волынец поставил полки иначе, чем они стояли по первому «уряжению». Однако по «Сказанию» выходит, что расположе­ние полков, на Куликовом поле оставалось почти таким же, как и на Де­вичьем поле. («Уже бо, братие, в то время плъкы ведуть: передовой плък зедеть князь Дмитрей Всеволодичь, да брат его — князь Владимер Всево- лодичь, а с правую руку плък ведеть Микула Васильевичь с коломничи, а левую же руку плък ведет Тимофей Волуевичь с костромичи»),[155] только вместо Владимира Андреевича полк правой руки возглавил Микула Ва­сильевич, а полк левой руки вместо Глеба Брянского — Тимофей Во- луевич.

В других источниках — в Симеоновской летописи, в «Летописной по­вести», в «Задонщине» — об «уряжении» полков ничего не говорится. Следовательно, остается предполагать, что автор «Сказания» пользовался какими-то историческими источниками, неизвестными летописцам и автору «Задонщины», например официальной разрядной книгой.[156] Однако раз­рядных книг XIV в. до нашего времени не сохранилось. Все известные нам списки древнейших разрядных книг восходят к первой половине XVI в.[157] Хотя они и ведут счет разрядам с 1375 г., включая и Куликовскую битву, данных об уряжении полков не содержат и в рассказе о Куликовской битве целиком основываются на «Летописной повести» в одном из ее поздних вариантов, близких к тексту Московского летописного свода конца XV в.[158] В. И. Буганов пишет: «Следов разрядных росписей ле­тописи почти не сохранили, исключение, возможно, представляет „уряд“ полков перед Куликовской битвой».[159] Этот «уряд» сохранился в летописи Дубровского, составленной в конце 30—начале 40-х годов » XVI в.[160] Согласно летописи Дубровского,[161] расположение полков перед битвой выглядело так:

Передовой полк

Князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи,

Микула Васильевич, князь Федор Романович Белозерский

Полк левой руки

Основной полк Полк правой руки

Князь ? Васильевич Ярославский,

Лев Морозов, князь Федор Михайло­вич Моложский

 

Великий князь Дмитрий Ива­нович,

Иван Родионович Квашня, Михайло Бренков, князь Иван Васильевич Смоленский

 

Князь Андрей Федо­рович Ростовский, Федор Грунка, Князь Андрей Федо­рович Стародубский

 

 

 

         

Сторожевой полк


 

Михаил. Иванович сын Окинфович, князь Семен Константинович Оболенский, князь Иван Тарусский, Андрей Серкизович

Засадный полк

Князь Владимир Андреевич, Дмитрий Михайлович Волынец, князь Роман Михайлович Брянский, князь Василий Михайлович Кашинский, князь ? Романович Новосильский


Большинство имен, упомянутых в летописи Дубровского, встречается в дру­гих Источниках. Князья Федор Романович Белозерский, [Василий] Василье­вич Ярославский, Федор Михайлович Моложский, Иван Васильевич Смо­ленский Андрей Федорович Ростовский, Андрей Федорович Стародубский, Семен Константинович Оболенский, Иван Константинович Тарусский, Владимир Андреевич, Роман Михайлович Брянский, Василий Михайлович Кашинский. Роман Семенович Новосильский участвуют в со­ставе объединенного русского войска в походе на Тверь в 1375 г.[162] Все остальные лица, кроме Федора Грункк, упоминаются в повестях о Кули­ковской битве.[163] Вряд ли стоит сомневаться в том, что летопись Дубров­ского сохранила нам подлинное «уряжение» полков на поле Куликовом. М. Н. Тихомиров полагает, что список имен в летописи Дубровского возник позже Куликовской битвы «на основании разных источников, воз­можно даже спустя много лет после этого исторического события» и в подтверждение своей точки зрения ссылается на дефекты в чтении имен князей Василия Васильевича Ярославского (Васильевич Ярослав­ский) и Романа Семеновича Новосильского (Романович Новосильский).[164] Однако эти дефектные чтения свидетельствуют только о том, что подлин­ный разрядный список подвергся порче в процессе многократной пе­реписки до начала XVI в.

На первичный, сравнительно со «Сказанием», характер известия об «уряжении» полков в летописи Дубровского указывал еще С. К. Шам­бинаго,[165] и мы в данном случае полностью разделяем его мнение,

3)     Ход битвы

Куликовская битва произошла в субботу, 8 сентября 1380 г., в день рождества богородицы. Она началась в 11 часов утра (в 6 часов дня по древнерусскому счету времени), когда рассеялся туман, и продолжалась до 14 часов дня. Только в «Сказании» со множеством легендарных подроб­ностей рассказывается о ходе битвы: поединок Пересвета с татарским бога­тырем, окончившийся гибелью обоих, временный успех татар к исходу 3-го часа битвы и удар засадного полка, решивший исход сражения в пользу русских.

Мы не согласны с А. Мазоном, который на основании Кирилло-Белозерского списка, являющегося сокращенной версией «Задонщины», утвер­ждает, что Куликовская битва была не «блистательной победой, а губитель­ной для московитов сечей» une tuerie fatale aux Moscovites»).[166] Куликов­ская битва, без сомнения, воспринималась в XIV и XV вв. только как победа, и в русскую историю она вошла как одна из ярчайших ее страниц.

Согласно всем русским источникам — «Летописной повести», «Задон­щине» и «Сказанию», а также независимым от «Летописной повести» из­вестиям Троицкой, Псковских 1-й и 3-й летописей, новгородского Лето­писца епископа Павла, Куликовская битва была победой русских, озна­меновавшей собой переломный момент в борьбе русского народа с Золо­той Ордой. В самом старшем из сохранившихся исторических источников о Куликовской битве своде 1408 г. (Троицкой летописи), независящем от трех повестей о Куликовской битве, под 1380 г. мы читаем следующее: «. . . и бысть на долзе часе брань крепка зело и сеча зла. Чрес весь день сечахуся, и падоша мертвых множество безчислено от обоих, и поможе бог князю великому Дмитрию Ивановичю, а мамаевы полци погании побегоша, а наши после бьюще, секуще поганых без милости. Бог бо невидимою силою устраши сыны Агаряны, и побегоша, обратиша плещи свои на язвы, и мнози оружием падоша, а друзии в реце истопоша, и гнаша их до реки до Мечи, и тако множество их избиша, а друзии погрязоша в воде и потонуша. Иноплеменници же гоними гневом божиим и страхом одержими суще, и убежа Мамай в мале дружине в свою землю Татарскую».[167]

В Псковских 1-й и 3-й летописях, в конечном итоге восходящих к псков­скому своду середины XV в., под 1380 г. сообщается: «В лето 6886. Бысть похвален поганых Тотар на землю Рускую: бысть побоище велико, бишася на рожество святыя богородица, в день в суботный, до вечера, омерькше биючися; и пособе бог великому князю Дмитрею, биша и на 30 верст  г о н я ч и с я».[168]

В новгородском Летописце епископа Павла 60-х годов XV в. о победе русских на поле Куликовом говорится следующее:                                                                                                                         «Того     лета бился

князь великий Дмитрей и брат его Володимер с татары, с князем Ма­маем, месяца сентября в 8, на рожество богородици в субботу, и пасобил бог князю Дмитрею и В о л о д и м е р у».[169]

Немецкие источники — хроники XIV—XV вв. Иоганна Пошильге. Дитмара Любекского, Альберта Кранца, «Торнские анналы» также рас­сказывают об этой битве как о победе русских, но с новыми подробно­стями относительно столкновения возвращавшихся русских войск с литов­цами.[170] Только в хронике А. Кранца коротко рассказывается о том, как происходило сражение: обе стороны атаковали большими шеренгами (вере­ницами), бросали копья и ударяли мечами, а потом быстро отходили на­зад.[171] Ни в одном из письменных источников не сообщается о прорыве татарской конницей левого фланга русских и их столкновении затем со сторожевым полком, о котором рассказывается в посвященных Куликов­ской битве брошюрах И. Афремова, А. В. Карасева и Г. И. Оськина.[172]

Согласно «Задонщине» и «Сказанию», сражение началось поединком двух богатырей — русского и татарского.

В «Сказании» рассказывается о том, что Александр Пересвет перед поединком просит передать благословение его чаду Якову. В числе воинов первой «сторожи» упоминается и Яков Ослебятов, а в Кирилло-Белозерском списке «Задонщины» Иаков Ослебятин назван в числе павших. Александр Пересвет был любутским боярином, перешедшим вместе со своим братом Андреем Ослебей на службу к великому князю московскому после взятия брянских городов литовцами в 1356 г. Нам известна «купля Пересветова» — Куплинский стан Калужского уезда (на запад от г. Але­ксина).[173] Позднее Пересвет и Ослебя стали монахами Троицкого мона­стыря, постриженниками Сергия Радонежского. Согласно «Сказанию»,, последний посылает обоих иноков на поле Куликово на помощь великому князю. Андрей Ослебя, боярин любутский, принявший постриг с име­нем Иродиона, упоминается в летописях: в 1397 г. его посылает великий князь Василий Дмитриевич в Царьград к императору и патриарху; он привозит в Москву икону «Спас в ризице белой».[174] С. К. Шамбинаго нашел упоминания имени Андрея Ослебя в Лаврском обиходнике, в акте о местничестве Бутурлина с Плещеевым, как митрополичьего боярина 1390—1393 гг.[175] Только в «Сказании» имеется легенда о том, что ве­ликий князь поменялся одеждой и конем с боярином Михаилом Андрее­вичем Бренком, который был очень похож на него лицом. Последний встал под черное княжеское знамя и погиб, сражаясь как герой; затем был по­гребен в Николо-Угрешском монастыре. Михаил Андреевич Бренко, ближ­ний боярин великого князя, был потомком Вильгельма-Леонтия, курфюр­ста люнебургского, приехавшего в Новгород в XIII в. и участвовавшего в Невском сражении 1240 г.[176] Согласно родовому преданию, сын Бренка Федор Михайлович, боярин великого князя Василия Дмитриевича, носил прозвище «Чело»: его отец получил в Куликовском бою смертельную рану в лоб. Он был родоначальником Челищевых.[177] Михаил Бренко упомянут в «Летописной повести» и в «Задонщине» в числе павших. В «Сказании» рассказывается легенда о том, как после окончания битвы начинаются поиски великого князя. В ответ на расспросы Владимира Андреевича воины рассказывают о том, что они видели великого князя «крепко» сра­жающимся. И только «некто князь, имянем Стефан Новосилской, тъй рече: „Аз видех его пред самим твоим приходом, пеша и идуща с побоища уязвена вельми"».[178] В родословиях Новосильских князей нет князя с именем Стефан.[179] Л. А. Дмитриев на основе учета чтений всех списков Основной редакции «Сказания» полагает, что первоначальное чтение этого места было: «. . . юн же юноша, некто Стефан, Новосильских князей», т. е. один из слуг или домочадцев князей Новосильских.[180]

Наконец, два воина костромича находят раненого великого князя в роще, справа от Куликова поля, лежащим под сенью иссеченной березы. Имена этих воинов — Федор Сабур и Григорий Холопичев — историче­ские: Федор Сабур — потомок выходца из Орды князя Чета-Захарии, основатель рода Сабуровых.[181] Григорий Холопичев — Григорий Владимирович Холопищев, потомок Гаврилы Олексича, героя Невского сражения 1240 г.[182] В 1395 г. он был нижегородским воеводой.[183]

Об участии в битве великого князя в «Летописной повести» рассказы­вается следующее: «Самому же князю великому беаше видети всь доспех его бит и язвен, но на телеси его не беше язвы никоея же, а бился с тотары в лице, став напреди, на первом суйме».[184] Князья и воеводы долго упрашивали великого князя не рисковать, но он был непреклонен.

После      битвы, говорится в «Летописной                 повести»,               князь великий

вместе с братом своим Владимиром Андреевичем, со всеми воеводами и воинами «став ... на костех татарьских». В «Сказании» вначале только один Владимир Андреевич «ста на костех под черным знаменем», и лишь потом к нему присоединился великий князь.

Какой      же из двух версий отдать предпочтение: версии «Летописной

повести»,       приписывающей всю честь победы             Дмитрию           Донскому, или.

версии «Сказания», которая видит главную заслугу в действиях Влади­мира Андреевича, Ольгердовичей и Боброкова Волынца? М. Н. Тихоми­ров безапелляционно отдает предпочтение версии «Летописной повести» и            объявляет версию «Сказания» «клеветой» «живучей  и ядовитой».[185]

Л. В. Черепнин осторожно высказывается о двух политических тенден­циях: 1) о тенденции «Летописной повести», выдвигающей идею едино­властия московского великого князя и подчинения ему правителей других княжеств, и 2) о тенденции «Сказания», которая вышла из тех феодаль­ных кругов, представители которых признавали политическое главенство Москвы, но высказывались против единовластия и самовластия.[186] Однако мы не усматриваем в «Сказании» тенденции удельных феодальных кругов. Отдаленный от событий многими десятилетиями, автор «Сказания», тща­тельно собрав все родовые предания Белеутовых, Вельяминовых, Горских, Квашниных, Меликовых, Ослебятовых, Пересветовых, Ржевских, Сабуро­вых, Серкизовых, Тютчевых, Холопищевых, Челищевых и многих других,, легенды, передававшиеся от участников Куликовской битвы, и документы, смог сказать на страницах своего литературного произведения немало правды о действительной роли русских воевод и русских воинов, которым (а не одному только Дмитрию Донскому) принадлежала истинная заслуга в победе над Мамаем. А. Вайян считает, что в «Сказании» отразилось стремление русского дворянства XVI в. приписать своим предкам славные подвиги на поле Куликовом, подобно тому как французская и английская знать возвеличивала своих предков, отличившихся в битве при Азенкуре.[187]

Стремление русской знати к возвеличиванию своих предков имело место и во второй половине XV в., когда правительство Ивана III, борясь с удельными князьями, вместе с тем остро нуждалось в поддержке своей политики знатными фамилиями Русского государства.

Проверка имен, названных в «Сказании», приводит нас к убеждению, что «Сказание» не могло возникнуть ранее середины XV в. (1455 г.), так как в нем названы Курбские, Прозоровские, Кемские, Карголомские, Андомские князья, которых не существовало в эпоху, современную Кули­ковской битве. Утверждение Л. А. Дмитриева о том, что «княжества Кем­ское, Андомское, Карголомское, Прозоровское и Курбское появились в со­ставе княжеств Белозерского и Ярославского в конце XIV—начале XV в.» никакими источниками не подтверждается.[188] Наряду с подлинными име­нами в «Сказании» названы имена несуществовавших князей (Андрей Ярославский, Дмитрий Ростовский) или имена людей, участие которых в Куликовской битве весьма сомнительно (князья Семен Михайлович, Глеб Брянский, Андрей Муромский, разбойник Фома Кацибей).

Почему же автор «Сказания» назвал в числе участников Куликовской битвы целый ряд Белозерских, Ярославских и Ростовских князей, которые в действительности в битве не участвовали? Не свидетельствует ли этот факт в пользу того предположения, что автором «Сказания» был выходец из Белоозера?

Хорошее знание автором «Сказания» топографии Москвы («каменный град», построенный в 1367 г., великокняжеский набережный терем, Фроловские, Никольские, Константиноеленинские ворота, московские дороги, кремлевские церкви архистратига Михаила и богородицы) выдает в нем человека, жившего в Москве.

3, ЯГАЙЛО, ОЛЕГ РЯЗАНСКИЙ И ОЛЬГЕРДОВИЧИ

Все русские источники о Куликовской битве — Троицкая летопись, «Летописная повесть», «Задонщина», «Сказание» — рассказывают о Кули­ковской битве как о победе русских над татарами. По-разному в русских источниках говорится о поведении союзника Мамая — литовского князя Ягайла в момент Куликовской битвы. Ср.:

 

 

Симеоновская летопись

 

Летописная повесть

 

«С к а з а н и е», Основная редакция

 

... поведаша ему Мамая за Доном събрав- шася, в поле стояща и ждуща к собе Ягайла на помочь рати -Литовскыя.[189]

 

А отселе, от страны Литовскиа, Ягайло, князь литовьский, прииде с всею си­лою литовьскою Мамаю по- собляти, тотаром поганым на помощь, а крестьяном на па­кость, но и от тех бог изба­вил: не поспеша бо на срок за малым, за едино днище или меньши. Но точию слы­шав Ягайло Олгердовичь и вся сила его, яко князю ве­ликому с Мамаем бой был, и князь великий одоле, а Мамай побежден, побеже, и без всякого пожданиа Литва. с Ягайлом побегоша назад с многою скоростию, никим же гоними:               не видеша бо

тогда князя великаго, ни рати его, ни оружьа его, токмо имени его Литва бояхуся и трепетааху.[190]

 

Князь же Вольгорд Литовьскый, по предреченному съвету, съвокупи Литвы много, и Варяг, и Жемоти, и поиде на помощь Мамаю. И прииде к граду Одоеву, и слышав, яко князь великий съвокупи многое множество въинства, всю Русь и словены, и по- шол к Дону противу царя Мамаа, и слышав, яко Олег убоася, и пребысть ту оттоле неподвижым. И начя ра- зумети суетныа свои помыслы, бе съвокупление свое с Ольгом Резань- скым разномысляще, нача рватися и сердитися, глаголя: «Елико человеку не достанеть своеа мудрости, тъ всуе чюжую мудрость требуеть. Николи же бо Литва от Резани учима была! Ныне же изведе мя ума Олег, а сам паче погыбл. Ныне же убо пребуду зде, дондеже услышу Московъскаго победу. ..

Слышав же Ольгорд Литовскый, яко князь великий Дмитрей Ивано­вич победил Мамаа, възвратися въсво аси с студом многым.[191]

 

 

 

Итак, согласно «Летописной повести», Ягайло не принимал участия в битве. Во-первых, потому, что не успел в срок соединиться с Мамаем: в момент битвы он находился на расстоянии не менее одного дня пути от поля Куликова, во-вторых, потому, что, узнав о победе русских, испу­гался встречи с ними и побежал в Литву. Согласно «Сказанию», Ягайло, названный в Основной редакции Ольгердом, дойдя до Одоева, находяще­гося в 140 км от Дона, узнал о движении многочисленного русского войска навстречу Мамаю и решил не двигаться с места; а после окончательной победы русских возвратился в свою землю, «с студом многым». Совсем иначе рассказывается о Ягайле в двух прусских хрониках: [192]

Хроника Иоганна Пошильге Хроника Дитмара Любекского

В том же году была большая война во                      В   то же время была там великая

многих странах: особенно так сражались                битва      у Синей Воды между русскими и

русские с татарами у Синей Воды, и                        татарами, и тогда было побито народу

с обеих сторон было убито около 40 ты-                с обеих сторон четыре сотни тысяч;тогда

сяч человек. Однако русские удержали (за              русские выиграли битву. Когда они хо-

собой) поле. И, когда они шли из боя, они              тели отправиться домой с большой добы-

столкнулись с литовцами, которые были                 чей, то столкнулись с литовцами, которые

позваны татарами туда на помощь, и убили            были     позваны на помощь татарами, и

русских очень много и взяли у них боль-                взяли      у русских их добычу, и убили их

шую добычу, которую те (русские) взяли                много    на поле,

у татар.

Итак, согласно известиям двух немецких хроник Дитмара Любекского и Иоганна Пошильге, после сражения с татарами произошло новое столк­новение между возвращавшимися домой русскими и литовцами, спешив­шими на соединение с Мамаем. Видимо, сильно уставшие после битвы с татарами, русские воины не были в состоянии дать отпор литовцам и вынуждены были уступить часть отнятой ими у татар добычи. О добыче рассказывается в «Летописной повести»: «И мнози вой его (Дмитрия,— Ю. Б.) възрадовашася, яко обретающе користь многу, пригна бо с собою многа стада коней, и велблуды, и волы, им же несть числа, и доспех, и порты, и товар»,[193] и в «Задонщине»: «... и з радости начаша имати кони и верблюды и камки, носечи, сребро и злато и крепкия доспехи и чест, и жемчуги, и дорогое взорочия, колко хто хотечи и могучи, толко возимаючи».[194] В основной редакции «Сказания» этой фразы нет, о судьбе добычи там ничего не говорится.

Есть ли основания не доверять сообщению этих немецких хроник? Очевидно, что обе они восходят к какому-то общему источнику этого рас-

сказа, который ими не назван. Очевидно, что этот источник был совреме­нен событиям: 1) Дитмар Любекский, монах-францисканец Торнского мо­настыря, писал свою хронику на латинском языке до 1395 г. (затем его продолжатель до 1400 г. перевел хронику на нижненемецкий язык);

2)      Иоганн Пошильге, чиновник из Помезании, живший в Ризенбурге, пи­сал свою хронику также на латинском языке с 60-х или 70-х годов XIV в. до 1406 г. (затем его продолжатель до 1419 г. перевел хронику на верхне­немецкий язык).[195]

Итак, по всей вероятности, общим источником рассказа двух прусских хроник о Куликовской битве была современная событиям летопись (на ла­тинском языке), скорее всего составлявшаяся прусскими монахами, воз­можно, в Торнском монастыре.

Последняя, конечно, могла опираться на устные рассказы или известия в польско-литовской интерпретации. Однако в «Истории Польши» Яна Длугоша о Куликовской битве ничего не говорится.[196] Вероятность изве­стия прусских хронистов о Куликовской битве подтверждается сходным с ним известием, которое, как предполагал Н. М. Карамзин, было приве­зено из Руси ганзейскими купцами на съезд в Любек в 1381 г.[197] Оно со­хранилось в «Вандалии» немецкого историка конца XV в. А. Кранца: «В это время между русскими и татарами произошло величайшее в памяти людей сражение на месте, которое называется Синяя Вода. Как обычно сражаются, оба народа не стоя [в позиции], а, набегая большими верени­цами, бросают копья и ударяют [мечами] и вскоре отступают назад. Как передают, в этом сражении пало двести тысяч смертных [людей]. Однако победители русские захватили немалую добычу — скот, так как [татары] почти никакой другой [добычей] не обладают. Но не долго русские радо­вались этой победе, потому что татары, соединившись с литовцами, устре­мились за русскими, уже возвращавшимися назад, и добычу, которую по­теряли, отняли и многих из русских, повергнув, убили. Было это в 1381 г. после рождения Христа. В это время в Любеке собрался съезд и сходка всех городов общества, которое называется Ганзой».[198]

Очевидно, что и монах Торнского монастыря и ганзейский купец, жив­шие в XIV в. , независимо один от другого восходили к своему источнику — устным рассказам о самом событии и современным ему. Мы не усматри­ваем в рассказах немецких хроник о Куликовской битве враждебную рус­ским тенденцию: напротив, хронисты описывают битву как победу русских над татарами, но затем лишь бесстрастно сообщают о факте нападения литовцев, которое отнюдь не привело к умалению русской славы. Отнюдь не рыцарское поведение литовцев на Куликовом поле не могло получить лестную оценку в глазах польско-литовского общества: не много было чести побить и ограбить изнуренных тяжелой битвой с татарами русских воинов. Поэтому неудивительно, что польские и литовские хроники, очень внимательные ко всему, что касалось рыцарской чести, умалчивают об участии Ягайла в Куликовской битве.

Данные немецких хроник позволяют уточнить местонахождение Ягайла в момент Куликовской битвы: следует признать достоверным сообщение «Летописной повести» о том, что Ягайло находился не менее чем в одном дне пути от Куликова поля, т. е., вероятно, уже на подходе к Дону.[199] Его приход к месту битвы, согласно прусским хроникам, совпал со временем воз­вращения русских к себе домой во второй половине дня или вечером 8 сен­тября (согласно русским источникам, битва продолжалась с 6 до 9 часов по древнерусскому счету времени, т. е. с 11 до 14 часов дня; после этого русские считали своих убитых и хоронили их). Рассказ «Летописной пове­сти» о бегстве литовцев «назад со многою скоростью», после того как они узнали о победе великого князя Дмитрия над Мамаем, — это не более, чем преувеличение, литературный прием, с помощью которого повествователь добивался большего художественного обобщения. Мотив страха врага перед именем великого князя много раз повторяется в древнерусских лите­ратурных памятниках: «Повести временных лет», Галицко-Волынской лето­писи, «Слове о погибели Рускыя земли».

Также вызывает сомнение известие «Сказания» о том, что Ягайло остановился в Одоеве, в 140 км от Дона, и оттуда повернул назад, узнав о победе русских. Очевидно, что это известие находится в связи с литера­турным замыслом автора «Сказания», который не пожалел красок, для того чтобы нарисовать губительные, даже для врагов, последствия от союза с таким коварным человеком, каким был Олег Рязанский. Ягайло в Одоеве якобы произносит слова о гибельных последствиях своей дружбы с Олегом: «Николи же Литва от Резани учима была. Ныне же изведе мя ума Олег, а сам паче погыбл»,[200]

Рисуя Олега как изменника, авторы «Летописной повести» и «Сказа­ния» не скупятся на эпитеты по его адресу: «велеречивый», «худой», «от­ступник», «советник дьявола», «душегубивый», «скудость же бысть ума в главе его».

Однако в действительности, как показал еще Д. Иловайский, князь Олег Иванович был сложной и противоречивой фигурой рязанской исто­рии (мы бы сказали — типичным феода\ом своего времени). «Восемь лет он был верным союзником Димитрия, — пишет Д. Иловайский, — и какие результаты? Четыре раза татары большими массами приходили опусто­шать Рязанскую землю (в 1373, 1377, 1378, 1379 гг., — Ю. Б.), а москви­тяне подавали помощь слишком поздно . . . чтобы спасти свое княжество от нового разорения, Олег завязал переговоры с Мамаем; уплатил или хотел уплатить ему такой выход, который давали рязанские князья во времена Узбека, и обещал присоединить свою дружину к татарскому войску. Дружба с татарами влекла за собой новые отношения к Ягайлу: действи­тельно и с ним Олег вошел в переговоры и заключил союз, утвержденный крестным целованием».[201]

Мы не будем подробно излагать факты, известные из летописей, кото­рые рисуют Олега Рязанского как типичного удельного князя своего вре­мени, ставившего интересы своей вотчины Великого княжества Рязанского выше интересов Русской земли. Нельзя сказать, что дипломатическая стра­тегия обещаний и выжиданий не принесла Олегу успеха. Ему удалось и 1) обеспечить безопасность своего княжества от Мамая и от великого князя и 2) сохранить свою дружину как дееспособную единицу.[202] Правда, Олегу пришлось бежать от гнева великого князя за Оку, Рязанское кня­жество на некоторое время попало в руки наместников великого князя, но уже в следующем, 1381 г., Олег отказался от союза с Литвой и татарами и помирился с великим князем.[203] Однако уже в 1382 г., во время наше­ствия Тохтамыша, Олег снова нарушил крестное целование: встретил хана за Рязанскими пределами и помогал своими советами, так как хотел добра не Москве, «но своему княжению помогаше»,[204] а Тохтамыш «в благодар­ность» на обратном пути опустошает его землю.[205]

В московском летописании, отражавшем общерусскую точку зрения, линия поведения Олега Рязанского не могла не вызывать осуждения. Автор «Сказания», идя вслед за «Летописной повестью», дает отрица­тельную характеристику рязанского князя, изобразив его изменником, го­нителем христианской веры — «новым Святополком» («Ныне же сего Ольга оканнаго новаго Святоплъка нареку»; «аще бы ныне великому князю помогл, тъ отнудь не прииметь мя — весть бо измену мою. Аще ли при- ложуся к нечестивому царю, тъ, поистинне, яко древний гонитель на хри­стову веру, тъ пожреть мя земля жыва, аки Святоплъка: не токмо княже- ниа лишен буду, нъ и жывота гоньзну и предан буду в гену огненую мучитися»).[206] Автор «Сказания» сочиняет «речи» Олега Рязанского и его послов, обращенные к Мамаю, к Ольгерду (Ягайло), и ответы последних Олегу. В «речах» Олег изображен (как «король части Римскыя» в Житии Александра Невского) хвастливым и недалеким. Он призывает Мамая разграбить Русскую землю, просит у него для себя Коломну, а с Ольгердом договаривается о разделе Русской земли: литовцам — Москву, рязан­цам— Коломну, Владимир и Муром. Так же хвастается, собираясь в по­ход на Русь, «король части Римскыя» в Житии Александра Невского: «. . . помысли в себе победити его или руками яти и великий Новъгород попленити и вся грады их и люди Словеньския к собе в работу сътво­рити». По словам автора «Сказания», Олег раболепствует перед Ма­маем, называя себя «твой посаженик и присяжник»; «а князь Дмитрей Московской, — угодливо говорит Олег Мамаю, — человек христиан, егда услышит имя ярости твоеа, то отбежить в далниа отокы своа, любо в Новъгород Великый, или на Белоозеро, или на Двину». Свое осужде­ние врагов — Олега и Ольгерда (Ягайла)—автор «Сказания» выражает в нескольких словах: «Не ведаху бо, что помышляюще и что се глаголюще, акы несмыслени младые дети, неведяще божиа силы и владычня смотрениа».

Мамая и Ольгерда (Ягайла) автор «Сказания» рисует только «черной краской», отождествив их враждебное отношение к русскому государству с враждебным отношением к христианской вере вообще. Для Олега Ря­занского сделано исключение: он раскаивается в своем поведении, узнав о том, что «князь великий съвъкупися с многыми силами и грядеть в стретение безбожному царю Мамаю и наипаче же въоружен твръдо своею верою» и о том, что «вельми прозорливый» Сергий предсказал князю Дмитрию победу. Олег Рязанский раскаивается в том, что хотел изменить истинной вере: «Горе мне, яко изгубих си ум, не аз бо един зскудех умом, нъ и паче мене разумнее Вольгорд Литовскый. Нъ обаче он почитаеть закон латыньскый Петра Гугниваго, аз же, окаанный, разумех истинный закон божий. Нъ что ради поплъзохся? И збудется на мне реченное господом, аще раб, ведаа закон господина своего, престу­пить, бьен будеть много».

Таким образом, автор «Сказания» создает тенденциозный образ Олега Рязанского и дает своеобразное объяснение его поступков, весьма далекое от исторической действительности.

Искусная дипломатическая стратегия Олега, его выжидание и лави­рование в сложной обстановке — все укладывается автором «Сказания» в прямолинейную, надуманную схему: Олег хотел изменить, но вовремя одумался — отсюда и его отказ от соединения с военными силами Ягайла (Ольгерда) в решающий момент.

Л. А. Дмитриев убедительно доказал, что имя Ольгерда в Основной редакции «Сказания» было первоначальным и что такая замена имени Ягайла именем умершего еще в 1377 г. Ольгерда была связана с идей­ным смыслом «Сказания».[207] Далее Л. А. Дмитриев полагает, что такая замена могла быть сделана только тогда, когда еще свежа была память об Ольгерде, а Ягайло был жив и называть его врагом Москвы и союз­ником Мамая было неудобно. Вторая часть этого объяснения кажется нам неубедительной: замена имени Ягайла Ольгердом могла быть сделана и до и после 1434 г. и совершенно не зависела от отношения к Ягайлу пра­вящих кругов Москвы XV в. Эта замена была тесно связана с идейно­художественным замыслом всего произведения в целом, согласно кото­рому враги изображались как противники православной веры и им при­писывались определенные поступки и речи. На историческую личность Ягайла автор «Сказания» переносит все то, что было характерно в отно­шении московских правящих кругов ХІѴв. к Ольгерду: «Ведомо бо, яко издавна еси мыслил на великого князя Дмитриа Ивановичя московскаго, чтобы его згонити с Москвы, а самому владети Москвой». Действительно Ольгерд был одним из наиболее опасных врагов московского великого князя. Он подчинил себе южную Русь, отняв у татар земли Киевскую, Черниговскую, Северскую и Подольскую и далеко отодвинув в степи татарские орды, и первый начал теснить Северо-Восточную Русь, В 1368, 1370, 1372 гг. по наущению своего деверя великого князя твер­ского Михаила Александровича он трижды идет на Москву.[208] В 1368 и 1370 гг. ему даже удается сжечь московский посад, находившийся вне пределов каменного города, а в 1372 г. он доходит только до Любутска, где обе рати — московская и литовская, — простояв некоторое время друг против друга, расходятся восвояси.

Автор «Сказания» изображает Ольгерда (Ягайла) доверчивым и не­далеким: Ольгерд соглашается с Олегом разделить Русскую землю, а за­тем оказывается обманутым своим союзником. В действительности Ягайло был весьма далек от намерения разделить Русскую землю, да и осуще­ствление этого намерения было делом весьма непосильным, нереальным для него: военные силы Ягайла были невелики, да и само положение Ягайла на столе Великого княжества Литовского в Вильне, где он утвер­дился после ожесточенной борьбы 1377—1382 гг. со своим дядей великим князем Кейстутом, сыном последнего Витовтом и старшим среди Ольгердовичей Андреем Полоцким, не было достаточно прочным.[209]

Ольгерд (Ягайло) в «Сказании» противопоставлен Ольгердовичам — Дмитрию и Андрею, пришедшим на помощь князю Дмитрию Ивановичу. С. К. Шамбинаго полагал, что в «Сказание» вставлена целая «„Повесть" об Ольгердовичах для дальнейшего усиления контраста между правым де­лом русских и насилием союзников (т. е. Мамая, Ягайла и Олега,— Ю. Б.)».[210] «Повесть» начинается с объяснения, когда и почему Ольгердовичи перешли на сторону великого князя московского: «В то же время (т. е. в августе 1380 г., когда Ягайло подошел к Одоеву, — Ю. Б.) слы­шав князь Андрей Полотскый и князь Дмитрей Брянскый, Вольгордовичи, яко велика туга и попечение належить великому князю Дмитрию Ивановичу Московьскому и всему православному христианству от безбожнаго Мамаа. Беста бо те князи отцом своим, князем Вольгордом, ненавидими были, мачехи ради, нъ ныне богом възлюбленыи бысть и свя­тое крещение приали. Беста бо, аки некиа класы доброплодныа тернием подавляеми, жывущи межу нечестна, не бе им коли плода достойна расплодити».[211]

Согласно основной редакции «Сказания», одной из основных причин отъезда двух Ольгердовичей из Литвы были плохие отношения с отцом, сложившиеся из-за мачехи, т. е. Ульяны Тверской: будучи христианами, они не могли жить среди «нечестна». Это объяснение представляется нам неверным. У Ольгерда было 12 сыновей: 5 от первого брака с дочерью витебского князя, Марией Ярославной (с 1318 г.),—Андрей, Дмитрий, Константин, Владимир, Федор — и 7 от второго брака с дочерью великого князя тверского Александра Михайловича, Ульяной (с 1349 г.),— Ягайло, Скиргайло, Корибут, Лугвень, Коригайло, Вигунд, Свидригайло.[212] Большинство сыновей Ульяны и Ольгерда были крещеными и воспитывались в православии, с детства они носили два имени: одно христианское, а другое литовское (например, Яков-Ягайло, Иван-Скир- гайло, Дмитрий-Корибут, Семен-Лугвень, Александр-Вигунд и т. д.), а сам Ольгерд, уступая настоянию жены, принял крещение перед смертью и был назван Александром, а в иночестве Алексеем.[213] Утвер­ждать, как это делает автор «Сказания», что Ольгерд (Ягайло) «почи­тал закон латыньский Петра Гугнивого», было, по меньшей мере, преувеличением. Лишь в 1386 г., перед браком с польской королевой Ядви­гой, Ягайло и его единокровные братья по матери перешли в католиче­ство и приняли польские имена: Ягайло — Владислав, Коригайло — Казимир, Свидригайло — Болеслав, и т. д. Сыновья Ольгерда от первого брака также были крещеными: Андрея крестили еще псковичи в 1342 г., перед его избранием псковским князем, все остальные имена сыновей — Дмитрий, Константин, Владимир, Федор — христианские.

В действительности переход обоих Ольгердовичей на службу к вели­кому князю московскому совершился не в августе 1380 г., а в 1377 и 1379 гг. при следующих обстоятельствах. В 1377 г. умер великий князь Ольгерд. Великокняжеский     стол в Вильне он завещал своему любимому сыну Ягайлу, а остальным сыновьям назначил уделы еще при жизни.

Так, князь Андрей Ольгердович владел Полоцком с 1342 г., после гибели в сражении с немцами прежнего князя полоцкого Любка Воиновича.[214] В 1377 г. Андрей, старший среди Ольгердовичей, не согласился с назна­чением Ягайла великим князем литовским. В ответ Ягайло отнял у него Полоцкое княжение и отдал его своему брату Скиргайло. Последний с ли­товской, русской и немецкой ратью стал осаждать Полоцк и стоял под ним 13 недель, а затем вынужден был отойти из-за вмешательства нов­городцев и Кейстута.[215] Все же зимой в 1377 г. князь Андрей был вы­нужден бежать во Псков и просить помощи у новгородцев, а затем по­ехал в Москву, где его с любовью принял великий князь Дмитрий и утвердил его на Псковском княжении.[216] К тому же времени относится и не дошедшая до нас, не известная исследователям «Грамота докончалная великого князя Дмитрея Ивановича и брата его князя Володимера Ондреевича с. великим князем Ондреем Олгердовичем».[217] В 1378 г. Андрей Ольгердович уже участвует в битве с татарами на р. Вожевка­ в качестве воеводы полка правой руки[218].

Дмитрий Ольгердович владел Друцком в Полоцкой земле, а потом Трубчевском в Брянской. Он перешел на службу к великому князю мо­сковскому зимой 1379 г. Когда московское войско под начальством Влади­мира Андреевича, Дмитрия Михайловича Волынского и Андрея Ольгердовича подошло к Трубчевску, «князь же Дмитрей Олгердович Трубчевский не ста противу на бой, но выйде из града со княгинею своею, з детми и з бояры и иде на Москву к великому князю Дмитрею Ивано­вичи). Князь же великы прият его с любовью и дасть ему град Перея­славль со всеми пошлинами».[219]

В «Сказании» рассказывается о том, что Ольгердовичи обмениваются между собой пространными посланиями, в которых они говорят о том, что необходимо противиться отцу, если он отступает от истинной веры: «... еще и отець нашь и Олег Резанскый приложылися безбожным, а го­нять православную веру Христову. Нам, брате, подобаеть святое писание съвръшити, глаголющее: „Братия, в бедах пособиви бывайте!“. Не сумняй же ся, брате, яко отцу противитися нам».[220] Необходимость христиан­ского подвига Ольгердовичей подкрепляется соответствующими цитатами из Евангелия и Апостола. Таково своеобразное объяснение отъезда Оль­гердовичей из Литвы, совершенно не связанного с событиями Куликов­ской битвы. Становится понятным, зачем автору «Сказания» понадоби­лось заменять исторически достоверное имя Ягайло именем Ольгерд. Не об исторической достоверности заботился автор «Сказания», создавая свое произведение, а о том, чтобы нарисовать образы врагов и защитни­ков Русской земли в соответствии со своими идейно-эстетическими вку­сами и замыслом всего произведения в целом.

Согласно «Сказанию», Дмитрий Ольгердович плачет от радости, узнав о послании брата, и сообщает ему о том, что его войско уже готово для брани и что «медокормцы» из Северы (Новгород-Северской земли) уже сообщили о движении великого князя Дмитрия Ивановича к Дону. Он предлагает соединиться в Севере, «и тем путем утаимъся отца своего, да не възбранить нам студно». Через несколько дней братья встретились в Севере и нагнали войска великого князя «на месте, рекомом Березуй», недалеко от Дона. На самом деле Ольгердовичи не могли двигаться из Новгород-Северской и Брянской земель, так как эти земли входили в состав Великого княжества Литовского, а Ольгердовичи в 1380 г. жили вдалеке от границ Литвы: один сидел в Пскове, а другой — в Перея­славле Залесском. Неясно и место встречи Ольгердовичей с войсками ве­ликого князя Московского. По «Летописной повести», встреча Ольгер­довичей с великим князем произошла в Коломне,[221] а согласно «Сказа­нию» — в Березуе, в 35 км от Дона.[222] Предпочтение в данном случае следует отдать «Летописной повести», а не «Сказанию».

«Повесть» об Ольгердовичах завершается рассказом о радости вели­кого князя Дмитрия, узнавшего о том, «яко дети отца оставляют и по ругашяся, яко иногда вълсви Ироду, и приидоша на помощь нашу». Князь Дмитрий посылает вестника в Москву к митрополиту, который велит молиться во всех соборных церквах и в обителях, а великая княгиня Евдокия начинает творить сугубую милостыню и «непрестанно нача ходити в святую церковь молитися день и нощь».

«Рече же к ним князь великий: „Братиа моа милаа, киа ради потребы приидосте семо?". Они же рекоша: „Господь бог посла нас к тебе на твою помощь". Князь же великий рече: „Въистинну ревнители есте пра­отца нашего Авраама, яко тъй въскоре Лоту поможе, и еще есте ревни­тели доблестному великому князю Ярославу, яко тъй отмсти кровь братьа своея"».[223]

Итак, Ольгердовичам в «Сказании» уготована роль божиих мстителей за проступок отца, подобно роли Ярослава Мудрого по отношению к убийце братьев Бориса и Глеба — Святополку Окаянному! Именно Ольгердовичи — «новонареченная братия» — дают великому князю со­веты, исполнение которых сыграло значительную роль в разгроме Мамая: они заставляют колеблющегося великого князя перейти Дон, помогают ему удачно расположить войска перед битвой. Наконец, именно Ольгердовичи первые после битвы высказывают предположение о том, что ве­ликий князь жив и что его следует искать среди трупов, так как он, мо­жет быть, сильно ранен.

Так «повесть» об Ольгердовичах органично входит в ткань повество­вания «Сказания» и вовсе не имеет вставного характера, который ей при­писывает С. К. Шамбинаго.

Когда и в связи с какими событиями мог возникнуть такой интерес к Ольгердовичам? Историческая действительность XIV в. не давала по­вода для такого, как в «Сказании», преувеличения роли Ольгердовичей в Куликовской битве. Уже в 1388 г. Дмитрий Ольгердович вернулся в Литву на службу к польскому королю Владиславу II (Ягайлу).[224]

Андрей Ольгердович вскоре после Куликовской битвы возвращается в Полоцк и не порывает связи с Псковом, посылая туда своих наместни­ков. По всей вероятности, князь Андрей был сторонником русской ориен­тации и не признал Кревской унии Литвы с Польшей: когда в 1386 г. Ягайло со всеми литовскими князьями и боярами был в Кракове на своем бракосочетании с польской королевой Ядвигой, князь Андрей в союзе со смоленским князем Святославом напал с немцами, лифляндцами и латыгольцами на Литовскую землю и пожег много сел и городов.[225] В ответ на это в том же году князь Скиргайло взял Полоцк, убил сына Андрея, а его самого заключил в Хенцынский замок.[226] В 1393 г. он возвращается на Русь и снова становится псковским князем.[227] В 1398 г. великий князь московский назначает во Псков князя Ивана Всеволодича Тверского. А в следующем 1399 г. мы встречаем имена Андрея Ольгердовича с ти­тулом князя полоцкого и Дмитрия Ольгердовича с титулом князя брян­ского в числе убитых во время битвы на р. Ворскле.[228] Значит, около 1398 г. князь Андрей окончательно возвращается в Литву, чтобы служить великому литовскому князю Витовту.

Итак, пребывание на службе у великого князя московского двух ли­товских князей — одного девятилетнее, а другого почти двадцатилет­нее— это лишь небольшая страничка истории переходов знати из Литвы в Русь и из Руси в Литву, которые были частым явлением в то время. В более поздних источниках о двух Ольгердовичах и не вспоминают, и лишь «Сказание» расцвечивает «повесть» о них легендарными подробно­стями. А. А. Шахматов полагает, что весь рассказ, прославляющий Ольгердовичей, заимствован в «Сказании» из гипотетического источника «Задонщины», «Сказания» и Московской летописи — «Слова о Мамаевом побоище», которое возникло «в среде служилого сословия, окружавшего князя Владимира Андреевича и обоих литовских князей, принятых под руку московского великого князя, в среде, группировавшейся вокруг лич­ности Дмитрия Михайловича Боброкова».[229] Отмечая большое сходство в этом рассказе между «Задонщиной» и «Сказанием», А. А. Шахматов, тем не менее, не считает, что рассказ о прибытии Ольгердовичей к вели­кому князю Дмитрию был непосредственно заимствован в «Сказании» из «Задонщины».

«Во-первых, он (т. е. рассказ о прибытии Ольгердовичей, — Ю. Б.) изложен в „Сказании" обстоятельно и с известным знанием обстановки, окружавшей Ольгердовичей, — пишет А. А. Шахматов; во-вторых, как отмечено С. К. Шамбинаго, эпизод о прибытии Ольгердовичей тесно свя­зан с другими эпизодами, где они появляются в „Сказании", оснований же для включения в „Сказание" тех эпизодов Поведанием не дано; в-третьих, предположение о том, что один из эпизодов, где фигурируют Ольгердо­вичи, заимствован в „Сказание" из Поведания, не объяснит нам главного в тенденции, проявленной „Сказанием" к особому прославлению Ольгердовичеи»[230].

Мы полагаем, что аргументов А. А. Шахматова недостаточно, для того чтобы снять вопрос о «Задонщине» как непосредственном источнике «Ска­зания» в рассказе об Ольгердовичах. Во-первых, «повесть» об Ольгердовичах изложена без знания действительной обстановки, окружавшей Оль­гердовичей. Конфликт с отцом из-за мачехи начисто выдуман, имя ма­чехи— Анна, на которое ссылается А. А. Шахматов,[231] дано неверно: ее подлинное имя Ульяна, а в монашестве — Марина; [232] «медокормцы» из Се­веры, привезшие Дмитрию Ольгердовичу весть о движении великого князя московского к Дону — это литературный прием, так как Севера (Новгород-Северская земля) находилась далеко от Дона, а Дмитрий Ольгердович не находился в Брянской земле и т. д. Во-вторых, эпизод о прибытии Ольгердовичей действительно тесно связан с другими эпизодами «Сказа­ния», не испытавшими влияния «Задонщины». Это объясняет только то, что автор «Сказания» сумел так разработать этот эпизод, что он орга­нично слился со всем повествованием. Влияние же «Задонщины» на со­седние эпизоды вовсе не является обязательным. В-третьих, само по себе заимствование из «Задонщины» эпизода об Ольгердовичах, конечно, не сможет объяснить тенденции, проявленной «Сказанием» к особому про­славлению Ольгердовичей. Эту тенденцию невозможно также объяснить, исходя из исторических событий XIV—XV вв., но ее легко можно по­нять, исходя из историко-художественных и публицистических задач, ко­торые ставил перед собой автор «Сказания». Множество сказочных под­робностей, которыми он окружает исторические имена Владимира Андрее­вича, Дмитрия Михайловича Волынца и Ольгердовичей, принадлежат автору «Сказания» и могут свидетельствовать не столько о политической тенденции, сколько о его литературном мастерстве.

Прав Л. А. Дмитриев, когда он пишет: «Обращение „Сказания" с исто­рическими фактами, как например введение в число действующих лиц ми­трополита Киприана, замена имени литовского князя, рассказ о том, будто Ольгердовичи пришли к Дмитрию из Литвы перед самой битвой на Кули­ковском поле, трактовка роли Волынца говорит о том, что это произведе­ние не документально-историческое, а художественно-публицистическое».[233]

4)     Мамай и Тохтамыш

Источники о взаимоотношениях Мамая с Тохтамышем очень скудны; главнейшие из них — это 1) русские летописи, затем 2) «Книга назида­тельных примеров» арабского историка конца XIV—начала XV в. Ибн Хальдуна, 3) «Книга побед» персидского историка второй поло­вины XV в. Шереф-ад-дина Йезди. Исследователи, изучавшие историю Зо­лотой Орды и ее взаимоотношений с Русью, И. Хаммер-Пургшталь,[234] Г. Ховорт,[235] Б. Шпулер,[236] Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский[237]  широко использовали эти источники, в том числе и русские летописи.

Основные русские источники о взаимоотношениях Мамая и Тохтамыша 1380—1381 гг., о поражении и гибели Мамая и о приходе к власти в Зо­лотой Орде Тохтамыша следующие: 1) Симеоновская летопись под 1380 г.; 2) «Летописная повесть» о Куликовской битве под 1380 г.; «Сказание о Мамаевом побоище» (Основная редакция).

Сравним их тексты между собой:

 

Симеоновская

летопись

 

«Летописная повесть»

«Сказание» Основная редакция

Тогда же Мамай не в мнозе утече с Доньскаго побоища и прибеже в свою землю в мале дружине, видя себе бита и бежавша, и посрамлена, и поругана. Пакы гневашеся и неисто- вяся, яряся, и смущашеся и събра останочьную свою силу, еще въсхоте ити изгоном пакы на великаго князя Дмитриа Ивановичя, и на всю Русскую землю. Сице же ему умышльшу, и се прииде ему весть, что идеть некый царь с востока, именем Тактамышь, из Си­ние Орды. Мамай же, еже уготова на нь рать, с тою ратью готовою поиде про- тиву его, и сретошася на Калках. Мамаевы же князи, сшедше с конев своих, и биша челом царю Такта- мышю, и дата ему правду по своей вере, и пиша к нему роту, и яшася за него, а Мамая оставиша, яко поругана. Мамай же то видев, и скоро побежав с своими думцами и с еди- номысленники. Царь же Токтамышь посла за ним в погоню воя своя и убиша Мамая. А сам шед взя орду Мамаеву и царици его и казны его, и улус весь пойма, и богатьство Мамаево взя, раздели дру­жине своей. И оттуду послы своя отпусти на Рязаньскую землю к князю великому Дмитрию Ивано­вичи) и к всем князем русскым, поведая им свой приход и како въцарися, и како супротивника своего и их врага Мамая победи, а сам шед седе на царстве Волжьском. Князи же Рус- стии послов его отпустиша с честью и с дары, а сами на зиму ту и на ту весну за ними отпустиша кои же своих киличеев с многыми дары к царю Токтамышю.[238] ся с Кафинци по до- кончанию и по опасу, дабы его прияли на избавление, донде

 

Тогда же Мамай не в мнозе убежа и прибежа в свою землю в мале дру­жине, видя себе бита и бе­жавша, посрамлена и пору­гана. Паки гневаашася и яряся, зело смущашеся, и събра остаточную свою силу, еще въсхоте ити иэгоном на Русь. Сице же ему умыслившу, и се прииде ему весть, что идеть на него царь некый с въстока, Тахтамышь, из Синей Орды. Мамай же уже уготовал рать на них, с тою ратью готовою поиде противу его; и сре­тошася на Калках, и бысть им бой, и царь Тахтамышь победи Мамаа и прогна его. Мамаевы же князи сшедше с коней своих, и биша челом царю Тахтамышю. И даша ему правду по своей вере, и яшася за него. А Мамая оставиша поругана. Мамай же то видев, и скоро побежа с своими единомысленики, царь же Тахтамышь посла за ними в погоню воа своа. Мамай же гоним сыи и бегаа пред Тахтамышевыма гонители, и прибежа близ гра­да К а ф ы, и съсласяс Канфици по докончанию и по опасу, дабы его приняли на избавление, донде же избудеть от всех гоняшех его, и повелеша ему. И прибеже Мамай в Кафу с мно­жеством имени а, зла­та и сребра. Кафинци же свещавшеся, и сътвориша над ними облесть, и ту от них убьен бысть, и тако бысть конець Мамаю. А сам Тахтамышь, шед, взя орду Мамаеву, и царицю его, и казны его, и улусь всь пойма, и богатьство Ма­маево раздели дружине своей, и туто послы своа отпусти к князю Дмитрию и к всем князем руским, поведаа им свой приход, и како въцарися, како супро­тивника своего и их врага Мамая победи, а сам, шед, седе на царствии Волжеском. Князи же рустии посла его отпустиша в Орду с честью и з дары многими, а сами на зиму ту и на весну за ними отпустиша в Орду, кои же своих киличиев с многими дары».[239]

 

 

Поганый же Мамай тогда побеже с побоища и прибеже к граду Кафе. И, потаив свое имя, прибе­же в свою землю, и не мога тръпети, видя себе побежена и посрам­лена и поругана. И пакы          гневашеся,

яряся зело и еще зло мысля на Русскую землю, аки лев рыкаа и аки неутолимаа ехидна. И съб­рав            остаточную

свою силу и еще хотяще изгоном итти на Русскую землю. И сице ему мыслящу, внезапу прииде к нему весть яко царь имянем Тактамыш с ветока, нолны из Синие орды идеть на него. Ма­май же, яже бе угото­вил рать ити было ему на Русскую зем­лю, ион стою ратью пошол противу царя Тактам ыш а. И стре тошася на Калках и бысть им бой ве­лик. И царь Такта­мышь, победив царя Мамаа и прогна его, м амаевы же князи и рядци, и ясовулы, и ал- пауты биша челом Тактам ыш у. И приат их и взя Орду и седе на царстве. Мамай же прибеже пакы в Кафу един потаив свое имя пребываше ту. И познан бысть некоим купцем и ту убиен бысть Фрязы и испровръже зле жывот свой. Сиа же

[240]

Оставим зде.


 


 



В «Летописной повести», по сравнению с Симеоновской летописью, добавлен рассказ о том, как Мамай после поражения от Тохтамыша на Калке побежал к Кафе в Крыму, просил у кафинцев убежища, кафинцы же обманом завлекли его в город и убили. В остальном Симеоновская летопись и «Летописная повесть» между собою совпадают. В «Сказании о Мамаевом побоище» Основной редакции этот рассказ изменен. В него внесены следующие добавления: Мамай после поражения на Куликовом поле прибежал к Кафе, «потаив свое имя»; Тохтамышу присягнули, кроме князей, рядцы, ясовулы, алпауты Мамая; Мамай второй раз, «един по­таив свое имя», прибежал в Кафу; его узнал некий купец, и он был убит «фрязами». Опущено, что Мамай бежал от погони Тохтамыша к Кафе и вел переговоры с кафинцами, требуя «по докончанию» и «по опасу» его принять; что он пришел в Кафу «с множеством имениа, злата и сребра» и с своими «единомышленники», а кафинцы посовещались и «сътвориша над ним облесть», что Тохтамыш взял его цариц, казну и весь улус и послал на Русь послов с описанием своего воцарения.

Очевидно, что этот рассказ «Сказания» имел своим источником «Ле­тописную повесть», что доказывается буквальным совпадением отдельных предложений и отрывков. В основном «Летописная повесть» и «Сказание» одинаково излагают события, за исключением заключительного рассказа о смерти Мамая в Кафе. О причинах этого несовпадения мы скажем несколько ниже, а сейчас попытаемся установить основной источник рус­ских известий о борьбе Мамая с Тохтамышем. Мы предполагаем, что им был недошедший до нас ярлык Тохтамыша к великому князю Дмитрию Ивановичу и ко всем русским князьям, доставленный послами хана на Рязанскую землю вскоре после победы над Мамаем. Об этом прямо гово­рится в Симеоновской летописи и в «Летописной повести»: «И оттуду послы своя отпусти на Рязаньскую землю к князю великому Дмитрию Ивановичю и к всем князем русскым, поведая им свой приход и како вьцарися и како супротивника своего и их врага Мамая победи». О суще­ствовании аналогичного послания к литовскому великому князю Ягайлу говорит и дошедший до нас ярлык Тохтамыша 1392—1393 гг.: «Ведомо даем нашему брату, ажь есмь сел на столе великого царства. Коли есмь первое сел на царьском столе, тогда есмь послал был к вам Асана и Котлубугу вам дати ведание».[241]

Предполагаемый нами источник — ярлык Тохтамыша — был, очевидно, написан весною—летом 1381 г., т. е. после победы над Мамаем, и тогда же доставлен на Русь. О времени и обстоятельствах борьбы Тохтамыша с Мамаем сообщают персидские историки Низам-ад-дин Шами («Токтамыш-хан провел зиму в Сыгнаке и, когда наступила весна, привел в порядок войско и завоевал государство и область Мамака»),[242] Шереф- ад-дин Йезди («Когда прибыла повелительница весна и повела свои войска злаков и цветов в сады и цветники, Токтамыш-хан, снарядив бесчисленное войско, двинулся в поход и покорил царство Сарайское и иль-Мамака. Власть и могущество его стали развиваться и, благодаря счастливому расположению Тимира, весь улус Джучиев вошел в круг его власти и господства») [243], «Аноним Искендера» («Он овладел властью во всем улусе от границы Либка, крайнего населенного места на севере, до пределов Кафы и сделал (своей) столицей Сарай султана Берке. Вследствие бунта и неблагодарности (по отношению) к Тимуру, он оказался на границе гибели и исчезновения, лишился крова и дома, и, наконец, умер естественной смертью в 800 г. в пределах Тулина»).[244]

С ними согласен арабский историк Ибн Хальдун, который в своей «Книге назидательных примеров» пишет следующее: «Токтамыш же . . . завладев уделом Урусхана в горах Хорезмских, отправился в Сарай. Тут находились правители Урусхана, но он отнял его у них; (также) удел Хаджи-Черкеса в Астрахани, обобрал все, что было в руках узурпаторов, изгладил следы их и выступил в Крым против Мамая, который бежал перед ним. (Долго) не получалось (дальнейших) сведений о нем (Мамае), а потом подтвердилось известие о гибели его».[245]

Очевидно, что Тохтамыш после победы над Тимур-Меликом в битве при Каратале (1378—1379 гг., по Низам-ад-дину Шами) утвердился в Ак-Орде и, перезимовав зиму 1380—1381 гг. в Сыгнаке, только весной 1381 г. выступил в поход против Кок-Орды: взял Сарай, Астрахань и Крым. Содержание предполагаемого источника восстанавливается из вто­рой части рассказа Симеоновской летописи (от слов «Мамай же, еже уготова на нь рать. . .» и до слов «а сам шед, седе на царстве Волжьском»). В летописи далее рассказывается о том, что в том же 1380 г., осенью, в Зо­лотую Орду к новому хану были посланы послы—киличеи Толбуга и Макшей с дарами.

Ярлык Тохтамыша 1381 г. был написан на двух языках — тюркском и русском, т. е. так, как это было обычно. Поэтому можно думать, что в Си- меоновскую летопись попали отдельные слова и выражения предполагае­мого подлинного документа. По всей вероятности, в этом документе Кафа даже не упоминалась, а о смерти Мамая рассказывалось очень коротко: «Посла за ним в погоню» и «убиша Мамая».

Только в основной редакции «Сказания» рассказывается о том, что Мамай «бегал» к Кафе дважды: один раз после Куликовского побоища, а второй раз после боя на Калке. По-видимому, это является ошибкой переписчика.

Л. А. Дмитриев полагает, что в первоначальном, авторском, тексте «Сказания» рассказ о судьбе Мамая читался иначе, т. е., так, как в «Ска­зании» по Лондонскому списку Вологодско-Пермской летописи, где о пер­вом бегстве Мамая в свою землю и о бое Мамая с Тохтамышем ничего не говорилось.[246] «Сия же погано ... отселе збежавшу и добежав до м... до места, идеже бе град Кафа създан . . . потаиша свое имя. И познан бысть нек[им] купцем, и ту убиен бысть от фряз, и[з]верже зле живот свой».[247]

В «Летописную повесть» введен целый рассказ о последних днях Ма­мая в Кафе, по-видимому, на основании какого-то другого источника. В «Сказании» также рассказывается о пребывании Мамая в Кафе, но со­всем по-другому: Мамай прибегает к Кафе один, инкогнито, и погибает случайно от руки «Фрязов», узнанный одним из купцов. Почему же «Сказание», следующее за рассказом «Летописной повести», так резко расходится со своим источником в эпизоде о Кафе? Какому же из этих двух источников следует отдать предпочтение как более достоверному? В «Летописной повести» имеется намек на «докончание», т. е. договор кафинцев с Мамаем, предусматривающий, по всей вероятности, предо­ставление последнему убежища в случае нужды. Текстов договоров Ма­мая с Кафой не сохранилось. Зато сохранились три договора 1380, 1381 и 1387 гг. Кафы с правителями Солхата. действовавшими от имени хана. Первый, предварительный, был подписан 28 ноября 1380 г. Яркассом или Джаркассом, правителем Солхата, и консулом Кафы Джианноне дель Боско, а окончательный текст договора с небольшими редакционными изменениями был подписан 23 февраля 1381 г. со стороны татар новым правителем Солхата Елиасбеем, сыном Котлобуги, и тем же консулом Кафы.[248]

Договор был жизненно важным для генуэзской колонии в Крыму: весь южный берег полуострова от Чембаро до Солдайи включительно перехо­дил в руки генуэзцев, в том числе и 18 деревень, которыми незаконно завладел Мамай вскоре после захвата генуэзцами Солдайи (1365 г.).24Э

Кроме того, кафинцы признавали, что «они будут верны и лояльны по отношению к императору, будут друзьями его друзей, врагами его врагов и не будут принимать в городе и в своих замках врагов императора, ни тех, кто отворачивает свое лицо от императора».[249] Нам кажется, что в последних словах звучит выпад против Мамая, который был врагом хана Тохтамыша и в глазах последнего узурпатором власти в Дешт-и-Кыпчакі[250] Оба договора подписаны после поражения Мамая на Куликовом поле (8 сентября 1380 г.), но до решающей битвы между Тохтамышем и Мамаем на Калке весной 1381 г. Очевидно, что они направлены против Мамая с тем, чтобы изолировать его от Кафы и лишить последнего убе­жища. Разгромленный в Половецкой степи, Мамай побежал в Крым, кото­рый в конце 70-х годов был его владением и опорой.[251] От гнева Тохта­мыша он хотел укрыться за стенами Кафы, еще не зная, что кафинцы уже связаны тайными договорами с Тохтамышем и готовят ему коварную ло­вушку. Далее, остается только лишь предполагать, что в обмане и убий­стве Мамая принимали участие видные деятели города во главе с тем же консулом Джианноне дель Боско. Генуэзская верхушка торопилась заслу­жить расположение нового золотоордынского хана, от которого зависело признать или не признать договор 1381 г. Лишь 12 августа 1387 г. пра­витель Солхата от имени Тохтамыша подтвердил все территориальные приобретения Генуэзской республики в Крыму.[252]

«Сказание» освещает события, связанные с последними днями Мамая, иначе, чем «Летописная повесть». В «Сказании» «фрязы», т. е. генуэзцы, уже не выступают как враждебная сила; напротив, в «Летописной повести» они названы в числе народов, идущих с Мамаем на Русь. В «Сказании» «фрязы» фигурируют только один раз: они убивают Мамая в Кафе, тем самым совершив возмездие безбожному царю.

Вероятно, что в то время, когда составлялось «Сказание», Московская Русь уже была в дружественных отношениях с Кафой и Манкупским княжеством в Крыму и писать об участии генуэзцев в Куликовской битве на стороне татар было неудобно.[253] Мамая, прибывшего в Кафу тайно, инкогнито, узнает «некий купец». Не был ли он одним из «мужей нарочи­тых, московскых гостей-сурожан, десяти человек», прибывших на поле Ку­ликово «видениа ради: аще что бог ему случить, и они имуть поведати в далних землях, яко гости хозяева быша»? «Летописная повесть» ничего не знает об этих купцах — гостях-сурожанах. Само присутствие сторонних

наблюдателей на поле жестокой битвы было бы бессмысленным и небезо­пасным: ведь исход битвы до начала сражения был не ясен. Введение гостей-сурожан, для того чтобы они рассказывали потом о победе русских над татарами, — это, по-видимому, литературный прием автора «Сказа­ния», для которого благоприятный исход битвы уже был предрешен.250 Этот прием, очевидно, навеян «Задонщиной», где речь шла либо о во­дах (в К-Б списке), либо о дивах (пространная версия), распространяв­ших весть о битве к «Железным вратом, к Риму» и т. д. Согласно мнению В. Е. Сыроечковского,[254] в XV в. ведущее место в торговле Москвы с Крымом переходит от Сурожа (Солдайи, Солхата, Сугдайи) к Кафе, особенно после того как Сурож (по договору 1387 г.) вошел в состав ге­нуэзской колонии. Сам термин «сурожане» постепенно теряет свое зна­чение в XV—XVI в. и потому не может считаться анахронизмом в «Ска­зании». Потомки гостей, названных в «Сказании», отмечены В. Г. Ва­сильевским и В. Е. Сыроечковским среди купцов, ведущих торговлю с Крымом в конце XV в., — Иван Весяков, Дмитрий Саларев и Иван Шихов.[255] М. Н. Тихомиров предполагает, что Василий Капица — осно­ватель рода Ермолиных, а Кузьма Ковря — вопреки данным родосло­вий— основатель рода Ховриных; Семен Онтонов — это сын Онтона Верблюзина, купца, рождение которого было якобы «предсказано» Сер­гием Радонежским.[256]         .

«Наличие в тексте „Сказания" таких малоизвестных лиц, как Онтон Верблюзин, Василий Капица, которыми назывались купцы, — пишет Л. А. Дмитриев, — как можно предполагать, действительно жившие в конце XIV века и не встречаемые нами в других источниках, пра­вильное написание имени Ховрина — все это говорит в пользу того, что „Сказание" было написано тогда, когда еще хорошо помнили этих лю­дей, т. е. в начале XV века».[257] Заметим, что это не единственно воз­можный вывод: автору «Сказания» не обязательно было помнить куп­цов, живших в конце XIV в., в его распоряжении мог быть какой-то не дошедший до нас источник — список московских гостей-сурожан конца XIV в., который правильно передавал имена своих современников. На основании одного только списка гостей-сурожан мы не можем судить о том, когда произошло включение этого списка в «Сказание». Мы можем лишь угадывать причину его появления, которая находится в связи с историко-литературными взглядами автора «Сказания», прибегавшего к определенным литературным приемам.

Далекий от исторических фактов, автор «Сказания» в рассказе о смерти Мамая с помощью выдуманных им ситуаций стремился дать обобщенную картину достойного наказания врага, осмелившегося пойти войной на Русскую землю.

 


 


 



[1] В. Мансикка. Житие Александра Невского. (Разбор редакций и тексты).— ПДП, т. CLXXX, СПб., 1913, стр. 218—223.

[2] С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, т. IV, кн. 2. Изд. 2-е, М., 1960, стр. 663.

[3] И. Назаров. Сказание о Мамаевом побоище.—ЖМНП, ч. ХСІХ, СПб., 1838, отд. II, стр. 50—52.

[4] Шамбинаго, стр. 47, 66—71.

[5] В. Мансикка. Житие Александра Невского, стр. 218—219.

[6] Frcek, стр. 67—72.

[7] V a і 11 a n t, стр. 70—71.

[8] Шахматов. Отзыв, стр. 121—122.

[9] Вторая редакция Жития Александра Невского представляет собою соединение текста Новгородской I летописи старшего извода с Житием Александра Невского пер­вой редакции. Она отразилась в Новгородской I летописи младшего извода (первый вид), Софийской I летописи (второй вид) и в Лихачевском списке (рукопись ЛОИИ, собрание Н. П. Лихачева, № 271, конца XV в.) (третий вид). Распределение на редак­ции и виды дается нами на основе изучения истории текста Жития Александра Нев­ского по рукописям.

[10] Подробнее см.: М. А. С а л м и н а. «Летописная повесть» о Куликовской битве и «Задонщина», стр. 365—368 настоящего сборника.

[11] Шамбинаго, стр. 142—151; Шахматов. Отзыв, стр. 170—177.

[12] V a і 11 a n t, стр. 71.

[13] Шамбинаго, стр. 218—219; V a і 11 a n t, стр. 70, 82.

[14] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Под     ред. и  с пре-

дисл. А. Н. Насонова, М.—Л., 1950, стр. 289—306, 312—313                     (далее:   НІЛ).

[15] Софийская первая летопись.—ПСРЛ, т. V, вып. 1,                        изд. 2-е,     Л.,   1925,

стр. 220—240; т. V, изд. 1-е, СПб., 1851, стр. 188—199 (далее: СІЛ).

 

[16] Сказание о Мамаевом побоище. Основная редакция. Подготовил Л. А. Дмит­риев.— В кн.: Повести о Куликовской битве. Отв. ред. М. Н. Тихомиров, М., 1959, стр. 47—76 (далее: Сказание).

[17] Новгородская IV летопись. — ПСРЛ, т. IV, ч. 1, вып. 1, изд. 2-е, Пгр., 1915,. стр. 310—320; Л., 1925, вып. 2, стр. 321—325 (далее: Летописная повесть).

[18] Сказание, стр. 44.

[19] СІЛ, стр. 222.

[20] Н. Н о w о г t h. History of the Mongols from the 9-th to the 19-th century, part II,. division, 1. London, 1880, стр. 223.

[21] Известны монеты с именем Арабшаха, чеканенные в Сарае в 1377—1378 гг. (В. S р и I е г. Die Goldene Horde. Die Mongolen in Rutland 1223—1502. Leipzig, 1943, стр. 123.

[22] Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский дают другую дату окончательного овладения Золотой Ордой Тохтамышем — весна 779 г., т. е. 1377—1378 гг. (Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение. М.—Л., 1950, стр. 321). Однако эта дата не подтверждается и не опровергается источниками (Низам-ад-дин Шами, Шереф-ад-дин Йезди, «Аноним Искендера», Ибн Хальдун). По словам Ибн Хальдуна, Тохтамыш, утвердившись в Ак-Орде, отправился весной (год не указывается) в Сарай и отнял его у преемников Урусхана, затем изгнал Хаджи-Черкеса из Астрахани и лишь после этого двинулся в Крым, где укрылся Мамай. Очевидно, что Мамай не мог затевать большой поход на Русь осенью 1380 г., имея в тылу, в Сарае-Берке, такого- опасного врага, каким был Тохтамыш. Следует, на наш взгляд, признать вероятной датой покорения Тохтамышем Золотой Орды — весну 1381 г.

[23] См.: V ail 1 ant. стр. 77; ср.: ПСРЛ, т. I, СПб., 1846, стр. 221; т. III, СПб., 1841, стр. 51; т. VII, СПб., 1876, стр. 139; т. X, СПб., 1885, стр. 105; т. XV, изд. 1-е, СПб., 1863, стлб. 366; т. XX, ч. 1, СПб., 1910, стр. 156; т. XXIII, СПб., 1910, стр. 74; Т. XXV, М.—Л., 1949 стр. 126; т. XXVI, М.—Л., 1959, стр. 21; т. XXVIII, М.—Л., 1963, стр. 52, 210; Д. С. Лихачев. Повести о Николе Зараз- ском (тексты). — ТОДРЛ, т. VII. М.—Л., 1949, стр. 288.

[24] НІЛ, стр. 305.

[25] Сказание, стр. 46.

[26] Сказание, стр. 46.

[27] СІЛ, стр. 222.

[28] В эпизоде, рассказывающем о вступлении в битву засадного полка, автор «Ска­зания» изображает князя Владимира Андреевича молящимся с поднятыми к небу руками, вкладывает ему в уста следующие слова:     «Боже, отец наших, сътворивый небо и землю» (Сказание, стр. 70), которые напоминают аналогичные слова из молитвы князя Александра накануне Невского сражения.

[29] Сказание, стр. 52—53.

[30] СІЛ, стр. 222.

[31] Ср.: Сказание, стр. 53; СІЛ, стр. 222.

[32] Также воздевает руки к небу и плачет во время молитвы князь Владимир Анд­реевич: «Князь же Владимер Андреевичь въздев руце на небо и поослезися горко и рече. ..» (Сказание, стр. 70).

[33] Там же, стр. 65.

[34] СІЛ, стр. 227

[35] Автор «Сказания» говорит о победе князя Александра на Неве («Ярослав, пере­везеся реку, Святоплъка победи, прадед твой князь великий Александр, Неву перешед, короля победи» (Сказание, стр. 61), но при этом он де­лает ошибку, утверждая, что князь Александр перешел реку Неву. В действительности Невское сражение происходило на левом берегу Невы, близ устья реки Ижоры, и князю Александру вовсе не надо было переходить Неву, чтобы победить шведов.

3 1 Слово о полку Игореве

[36] А. А. Дмитриев. «Сказание о Мамаевом побоище». Диссертация на соиска­ние ученой степени кандидата филологических наук. Л., 1953, машинопись (хранится в ИРЛИ), стр. 212—213.

[37] Сказание, стр. 66, 69.

[38] СІЛ, стр. 227—228.

[39] Ср.: Сказание, стр. 70; СІЛ, стр. 228.

[40] СІЛ, стр. 223; Мотив Жития — князь Александр велит Пелгусию никому не рассказывать о видении — еще два раза повторяется в «Сказании»: 1) князь Дмитрий узнал пророчество Сергия о победе и «архиепископ же повеле сия словеса хранити, не поведати никому же», «князь же великий обвеселися сердцем и не поведаеть ни­кому же..-.»; 2) воевода Волынец, рассказав князю Дмитрию «о надвое плачущей земле», сказал: «Не подобаеть тебе, государю того в плъцех поведати» (Сказание.

стр. 52, 65).

[41] Сказание, стр. 65

[42] Догадка Л. А. Дмитриева. См.: Л. А. Дмитриев. Сказание о Мамаевом побоище». Диссертация, стр. 208—209.

[43] Сказание, стр. 71.

[44] СІЛ, стр. 227.

[45] Сказание, стр. 71.

[46] СІЛ, стр. 228.

[47] Сказание, стр. 57.

[48] СІЛ. стр. 221, 223, 229.

[49] Сказание, стр. 61.

[50] СІЛ, стр. 222.

     [51] СІЛ, стр. 220—221; в НІЛ и в первой редакции Жития этого текста нет.

[52] Сказание, стр. 63.

[53] А. А. Шахматов. Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв., М.—Л., 1938, стр. 213; ср.: М. Д. Приселков. История русского летописания XI—XV вв. Л., 1940, стр. 163, рис. 5. Дальнейшее уточнение даты СІЛ — задача гудущих исследователей.

54 А. А. Шахматов. Обозрение русских летописных сводов XIV—XVI вв. М.—Л., 1938, стр. 346—354; М. Н. Тихомиров. О Вологодско-Пермской лето­писи.— В кн.:                                               Проблемы источниковедения, т. III. М.,            1940, стр. 225—244;

И. М. Кудрявцев. Сборник последней четверти XV—начала XVI в. из Музейного собрания. Материалы к исследованию. — Записки Отдела рукописей ГБЛ, т. 25, М., 1962, стр. 220—288; В. И. Буганов. О списках Вологодско-Пермского летописного свода конца XV—начала XVI в. — В кн.: Проблемы общественно-политической исто­рии России и славянских стран. Сборник статей к 70-летию академика М. Н. Тихоми­рова, М.,       1963, стр. 158—165; ср.: Предисловие к изд. Вологодско-Пермской ле­тописи.— ПСРЛ, т. 26, М.—Л., 1959, стр. 3—8.

[55] В. И. Буганов. О списках Вологодско-Пермского летописного свода конца XV—начала XVI в., стр. 164—165.

[56] М. А. Салмина вносит еще одно уточнение в датировку «Сказания», указывая на следы этого произведения в Сокращенных сводах 1493—1494 гг. (см.: М. А. Сал­мина. «Летописная повесть» о Куликовской битве и «Задонщина», стр. 352—353).

[57] Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение, стр. 290.

[58] М. Н. Тихомиров. Древняя Москва XII—XV в. М., 1947, стр. 203.

[59] Там же стр.203

[60] Выступлению русских войск в поход предшествует получение великим князем Дмитрием Ивановичем известия о сговоре Мамая с Ольгердом Литовским и Олегом Рязанским от «юноши доволна суща разумом и смыслом, именем Захария Тютьшова». Захарий Тютчев — лицо историческое, он родоначальник Тютчевых, известны его сын Матвей и внук Борис Матвеевич Слепой, воевода, который участвовал в походе на Черемису (1463 г.), был воеводой в г. Суздале (1464 г.) и разбил новгородцев на р. Шиленге в 1471 г. (В. В. Р уммель и В. В. Голубцов. Родословный сборник русских дворянских фамилий, т. II. СПб., 1887, стр. 559). Позднее имя Захария Тют­чева (в Распространенной и других редакциях «Сказания») обрастает легендой о том, что он будто бы порвал басму на глазах Мамая и т. д. (см.: К. П и г а р е в. Тютчев. Жизнь и творчество. М.—Л., 1962, стр. 7; Повести о Куликовской битве, стр. 279).

[61] Сказание, стр. 55.

[62] Писцовые книги, изданные под ред. Н. В. Калачева, отд. I. СПб., 1872, стр. 493—501; ср.: В. Н. Д е б о л ь с к и й. Духовные и договорные грамоты москов­ских князей как историко-географический источник, ч. I. СПб., 1901, стр. 5; Ю. В. Готье. Замосковный край в XVII веке. М., 1906, стр. 567.

[63] М. Н. Тихомиров. 1) Древняя Москва, стр. 105; 140 {рис. 10); 2) Сред­невековая Москва в XIV—XV веке. М., 1957, стр. 140—141 (рис. 10); 3) Куликов­ская битва 1380 года. — В кн.: Повести о Куликовской битве, стр. 363. Н. Иванчин- Писарев считал, что, кроме Боровского перевоза, существовал еще и Брашевский пере­воз, значительно ниже Боровского, и что через него шел с войском Владимир Андрее­вич (см.: Н. Иванчин-Писарев. Прогулка по древнему Коломенскому уезду. М., 1843, стр. 17—18).

[64] «И ссекоша ему (лекарю Леону, — Ю. Б.) головы на Болвановье, за Яузой» (ПСРЛ, Т. VI, СПб., 1853, стр. 239; т. XII, СПб., 1901, стр. 222; т. XVIII, СПб.,

1913, стр. 273; т. XX, ч. 1, стр. 355; т. XXIV, Пгр., 1921, стр. 207; т. XXV, стр. 331; т. XXVII, М.—Л., 1962, стр. 289; т. XXVIII, стр. 155, 320). В 1497 г. на Вспольи, за Болваньем, великий князь Иван III встречает княгиню Анну Рязанскую (ПСРЛ, Т. VI, стр. 42, 241; Т. VIII, СПб., 1859, стр. 234; т. XII, стр. 245; т. XX, ч. 1, стр. 366; т. XXVIII, стр. 329). В отрывке из розыскного дела рязанского князя Ивана Ивановича говорится: «...да и поехали есмя, господине, к Рязани, на Болвановье, тою дорогою» (АСЭИ, т. III, стр. 391); ср.: Болвановская дорога. — В кн.: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, т. 71, стр. 254; М. Н. Тихоми­ров. 1) Древняя Москва, стр. 105; 2) Средневековая Москва, стр. 140, 141 (рис. 10); 3) Куликовская битва 1380 года, стр. 363—364.

[65] По этой же дороге в 1390 г. ехал в Москву возвращавшийся из Царьграда митрополит Киприан (ПСРЛ, т. XI. СПб., 1897, стр. 122; т. XV, вып. 1, изд. 2-е, Пгр., 1922, стлб. 158; т. XVIII, стр. 139; т. XXVIII, стр. 329. М. Н. Тихомиров.

1) Древняя Москва, стр. 105, 140; 2) Средневековая Москва, стр. 196; 3) Куликов­ская битва 1380 года, стр. 364).

[66] А. Щ е к а т о в. Словарь географический Российского государства, описывающий азбучным порядком. М., 1804, ч. 5. стлб. 1280.

[67] П. М. Строев. Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви. СПб., 1877, стлб. 1029. Ср.: Л. А. Дмитриев. О датировке «Сказания о Мамаевом побоище». — ТОДРЛ, т. X. М.—Л., 1954, стр. 194.

[68] Девичье поле, по всей вероятности, находилось близ Девичьей      горы, в 4 вер­стах от Коломны, на берегу реки Оки (ср.: А. Щ е к а т о                                                                                                         в.               Словарь географический

Российского государства, описывающий азбучным порядком,   ч. 2, стлб. 326).    Об «уря-

жении» полков см. стр. 491—499 настоящей работы. Позднее на Девичьем поле «уря­жали» свои полки Василий I, Василий II, Иван III, Василий III, Иван IV (см.: Н. Иванчин-Писарев. Прогулка по древнему Коломенскому уезду, стр. 90,

135—136).

[69] Сказание, стр. 56; Летописная повесть, стр. 315. Место переправы через Оку, по преданию, носило название «Четыре церкви» (см.: Шамбинаго. Повести о Ма­маевом побоище, стр. 183). По мнению И. Афремова, переправа происходила там, где ныне с. Прилуки, напротив двух городищ, лежавших по обе стороны речки Унки (И. А ф р е м о в. Куликово поле. М., 1849, стр. 13—14).

[70] См.: «Книга Большому чертежу». Подготовка к печати и редакция К. Н. Сер- биной. М.—Л., 1950, стр. 59, 77.

[71] Сказание, стр. 60. «Поприще ж сажение 700 и 50, есмь же убо едино поприще стади 7 и пол. Сия убо мы от землемерец приахом» (Срезневский, II стлб. 1204). С. К. Шамбинаго отождествляет древний Березуй с селом Березовым на Епифанской дороге, расположенным в 4 км от Венева и в 80 км от Куликова поля (см.: Шамби­наго, стр. 183). Может быть, в «Сказании» имеется в виду с. Берестей, близ тепе­решней Тулы, которое в XIV—XV вв. переходило то к Москве, то к Рязани? (см.: М. К. Л ю б а в с к и й. Образование основной государственной территории великорус­ской народности. М., 1929, стр. 75, 110).

[72] И. Афремов полагает, что путь великого князя далее проходил старой Донков- ской дорогой на древний рязанский город Дорожен, который стоял на притоке Дона — р. Большой Таболе (см.: И. Афремов. Куликово поле, стр. 14—15).

[73] «Книга Большому чертежу», стр. 83; ср.: А. Щекатов. Словарь географиче­ский Российского государства, описывающий азбучным порядком, ч. 4, стлб. 1108—

1109.

[74] «Книга Большому чертежу», стр. 78, 79, 82; ср. А. Щекатов. Словарь гео­графический Российского государства, описывающий азбучным порядком, ч. 4, стлб. 1108—1109.    u

[75] Повести о Куликовской битве, стр. 279.

        [76] П. В. Долгоруков. Российская родословная книга, ч. 4. СПб., 1857, стр. 29.

[77] Там же, стр. 350.

[78] Там же, стр. 37.

      [79] Родословная книга по трем спискам. — ВОИДР, кн. X. М., 1851, стр. 114.

         [80] ГИМ. Синодальное собрание, № 667, л. 68—68 об.; Успенский синодик, стр. 451.

[81] М. П р о к у дин-Горский. Петр Горский, один из участников Куликовской битвы. — Русская старина, т. XXIX, СПб., 1880, стр. 441—442. Необходимо еще до­полнительное разыскание относительно других имен сторожей: Василия Тупика, Кли­мента Полянина, Ивана-Святослава Свеславина, Игнатия Креня, Карпа Олексина, Петруши Чюрикова. В синодике павыте «сторожи» названы не поименно, а в общей форме: «Семену Мелику и всей дружине» (Успенский синодик, стр. 451).

[82] А. Щекатов. Словарь географический Российского государства, описывающий азбучным порядком, ч. 3, стр. 950.

[83] Брод на р. Воронеже, близ которого кочевал Мамай, упоминается в «Сказании» по списку ГБЛ, собрание ОИДР, № 236; ср.: Летописная повесть, стр. 314.

[84] О втором «уряжении» полков см. стр. 499—502 настоящей работы.

[85] И. Афремов полагает, что переправа через Дон происходила между устьем Не­прядвы и селением Татинки (И. Афремов. Куликово поле, стр. 17).

[86] Об урочище Чюр-Михайлове как о границе Рязанской земли говорится в путе­шествии митрополита Пимина из Москвы в Царьград в 1390 г. (ПСРЛ, т. XI, ‘стр. 95—96).

[87] См. стр. 482 настоящей работы.

[88] ПСРЛ, т. IV, изд. 1-е, СПб., 1848, стр. 74; т. V, изд. 1-е, СПб., 1851, стр. 237; т. VIII, стр. 33; т. XI, стр. 43; т. XV, изд. 1-е, стлб. 439; т. XV, изд. 2-е, стлб. 135; т. XVI, изд. 1-е, СПб., 1889, стр. 106; т. XVIII, стр. 127; т. XX, ч. 1, стр. 200; Т. XXIII, стр. 124; т. XXIV, стр. 142; т. XXV, стр. 200; т. XXVI, стр. 125; т. XXVII, стр. 81, 244; т. XXVIII, стр. 71.

[89]Л. А. Дмитриев, Сказание о Мамаевом побоище. — В кн.: Русские повести XV—XVI веков. Составитель М. О. Скрипиль. Ред. Б. А. Ларин, М.—Л., 1958; стр. 361.

 

[90] ВОИДР, кн. X, стр. 95; В. В. Руммель и В. В. Голубцов. Родословный сборник русских дворянских фамилий, т. I. СПб., 1886, стр. 368—369; А. Н. Всево­ложский. Род Всеволожских. Симферополь, 1886.

[91] ПСРЛ, т. VI, стр. 122; т. VIII, стр. 62; т. XI, стр. 163; т. XX, ч. 1, стр. 211; т. XXIII, CTP.J33; т. XXIV, стр. 159; т. XXV, стр. 220; т. XXVIII, стр. 86, 250. В «Летописной повести» и «Задонщине» имен братьев Всеволожей нет.

[92] См.: ПСРЛ, т. I, стр. 230; т. III, стр. 80; т. IV, изд. 1-е, стр. 54, 55; т. V, изд. 1-е, стр. 222; т. VII, стр. 206; т. X, стр. 212; т. XV, изд. 2-е, стлб. 53; т. ХѴПІ, стр. 93; т. XXV, стр. 172; т. XXVI, стр. 113; т. XXVIII, стр. 64, 239. 324.

[93] См.: С. М. Соловьев. История России, т. III. М., 1854, гл. VI, стр. 954.

[94] ПСРЛ, т. IV, изд. 1-е, стр. 70; т. V, изд. 1-е, стр. 233; т. VIII, стр. 22; т. XI, стр. 22—23; т. XV, изд. 1-е, стлб. 435; т. XV, изд. 2-е, стлб. 110—111; т. XVI, изд. 1-е, стлб. 99; т. XVIII, стр. 115—116; т. XX, ч. 1, стр. 195—196; т. XXIII, стр. 118—119; т. XXIV, стр. 130—131; т. XXV, стр. 190; т. XXVI, стр. 122; т. XXVII, стр. 77—78, 239—240; т. XXVIII, стр. 69, 247—248, 330.

[95] ПСРЛ, т. IV. изд. 2-е, ч. 1, вып. 2, стр. 486.

[96] ПСРЛ, т. III, стр. 102; т. IV, изд. 1-е, стр. 104—105, 143; т. V, изд. 2-е, стр. 252; т. VI, стр. 131; т. VIII, стр. 75; т. XI, стр. 186; т. XV, изд. 1-е, стлб. 462; т. XV, изд. 2-е, стлб. 176; т. XVII, СПб., 1907, стлб. 49, 98, 174, 281, 331, 392, 457, 517; т. XVIII, стр. 149; т. XX, ч. 1, стр. 220; т. XXIII, стр. 138; т. XXIV, стр. 168; т. XXV, стр. 231; т. XXVI, стр. 169; т. XXVII, стр. 98, 254; т. XXVIII, стр. 91.

[97] ГИМ, Синодальное собрание, № 667, Синодик XV в., лл. 68—68 об.; Успенский синодик, стр. 451; Бархатная книга. М., 1787, ч. 2, стр. 162; ВОИДР, кн. X, стр. 41; М. Толстой. Древние святыни Ростова Великого. — ЧОИДР, М., 1847, № 2, стр. 16, 82 (табл. III); Я. Г а р е л и н. Родословие князей Белозерских. — Владимир­ские губернские ведомости, 1862, № 24, часть неоф., стр. 106, табл. IV; П. В. Дол­горуков. Российская родословная книга, ч. I. СПб., 1854, стр. 218—219; А. В. Эк­земплярский. Великие и удельные князья северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 гг., т. И. СПб., 1891, стр. 163. В «Летописной повести и Кирилло- Белозеріжом списке «Задонщины» Федор Романович упомянут в числе павших, в остальных списках «Задонщины» он назван Федором Семеновичем.

[98] См.: ПСРЛ, т. IV, изд. 1-е, стр. 70; т. V, изд. 1-е, стр. 233; т. VIII, стр. 22; т. XI, стр. 22—23; т. XV, изд. 1-е, стлб. 435; т. XV, изд. 2-е, стлб. 110—111; т. XVI. стлб. 99; т. XVIII, стр. 115—116; т. XX, ч. 1, стр. 195—196; т. XXIII, стр. 118—119; т. XXIV, стр. 130—131; т. XXV, стр. 190; т. XXVI, стр. 122; т. XXVII, стр. 77—78, 239—240; т. XXVIII, стр. 69, 247—248, 330.

[99] См.: Бархатная книга, ч. 2, стр. 172—173; ВОИДР, т. X, стр. 41—42; Я. Г а релин. Родословие князей Белозерских, и др.

          100  См : Д. Иловайский. Куликовская победа Дмитрия Ивановича Донского.

М., 1880,‘стр. 19, 44.

[101] См.: ГИМ, Синодальное собрание, № 667, Синодик XV в., л. 68—68 об., Успенский синодик, стр. 451.

[102] См.: ПСРЛ,     т.  IV, изд.    1-е,  стр. 73; т.       V, изд. 1-е,  стр. 236; т.      VIII,       стр. 25;

т.      XI,                             стр. 28; т. XV,                          изд. 1-е,     стлб. 437; т. XV,                изд.        2-е,         стлб. 119; т.          XVI,         изд. 1-е,

стлб. 105; т. XVIII, стр. 119; т.                 XX,     ч. 1, стр. 198;                т. XXIII, стр. 21; т. XXIV,

стр. 134; Т. XXV, стр. 193; т.                   XXVI,      стр. 124;                   т. XXVII, стр. 79,   241, 331;

т. XXVIII, стр. 71, 249.

[103] См.: ПСРЛ,     т.  IV, изд.    1-е, стр. 74; т.       V, изд. 1-е,  стр. 237; т.      VIII,      стр. 33;

т.      XI,                        стр. 43; т.     XV, изд.               1-е, стлб. 439;                         т.                 XV,         изд. 2-е, стлб.      135;        т. XVI,

изд. 1-е, стр. 106; т. XVIII, стр.                127;    т. XX, ч. 1,                    стр. 200; т. XXIII,   стр. 124;

Т. XXIV, стр. 142; Т. XXV, стр.                 200;   Т. XXVI, стр.               125; т. XXVII, стр.     81, 244;

т. XXVIII, стр. 71; ср.: Летописная повесть, стр. 321.

[104] См.: Т. И. Осьминский. Белозерский край в XIII—XVI веках. Очерк со­циально-экономической истории края. Диссертация на соискание ученой степени канди­дата исторических наук. Череповец, 1948 (Машинопись, хранится в ЛГПИ), стр. 36— 47, 77—80; ср.: А. И. К о п а н е в. История землевладения Белозерского края XV— XVI вв. М.—Л., 1951, стр. 21—40, 88. Благодарю Т. И. Осьминского, любезно пре­доставившего мне возможность ознакомиться с его работой.

[105] См.: СГГД, Т. I, № 34.

 

[106] См.:     А.    И.     К о п а н е в. История землевладения Белозерского края XV—

XVI вв., стр. 88; АСЭИ, Т. II, № 27.

[107] См.: Т. И. Осьминский. Белозерский край в XIII—XVI веках, стр. 81 — 101; ср.: А. И. К о п а н е в. История землевладения Белозерского края XV—XVI в.,, стр. 39.

[108] См.: Бархатная книга, ч. 2, стр. 173; ВОИДР, кн. X, стр. 42.

[109] АСЭИ, т. II, № 86.                                                                            в

[110] Житие Кирилла Белозерского. — В кн.: В. Яблонский. Пахомий      Серб и его-

агиографические писания. СПб., 1908, приложение, стр. LVLVI.

[111] АСЭИ, Т. II, №№ 168, 224, 227а, 290 (стр. 236).

[112] См.: Бархатная книга, ч. 2, стр. 174—175, 180; ВОИДР, кн. X, стр. 41—43. Известны данная грамота 1448—1470 гг. князя Федора Ивановича Карголомского- игумену Кирилло-Белозерского монастыря    Кассиану  на дер. Илейцино    (АСЭИ,   т.             II,.

№ 114), грамоты его вдовы Феодосии 1473—1486           гг.                             (АСЭИ, т. II,             224)        и             его

сына Ивана 1471 — 1475 гг. (АСЭИ, т. И, №№ 210, 216).

[113] См.: АСЭИ, Т. II, №№ 208—210, 225. 290.                                                                   ^

[114] Житие Кирилла Белозерского, стр. XXXIII; Ср.: Т. И. Осьминский. Бе­лозерский край в XIII—XVI веках, стр. 101 —102.

[115] Бархатная книга, ч. 2, стр. 164—165; ВОИДР, кн. X, стр. 41; ср.: Т. И. Осьминский. Белозеоский край в XIII—XVI веках, стр. 102—103.

[116] АСЭИ. т. II, №№ 55, 316 (стр. 286).

[117] СГГД, т. I, N9 121.

[118] Сказание, стр. 51.

[119] Бархатная книга, ч. I, стр. 113; ВОИДР, кн. X, стр. 146—155; ср.: С. А. Се­ребряников. Родословная таблица ярославских владетельных князей. СПб., 1841; П. В. Долгоруков. Российская родословная книга, ч. I, стр. 146; А. А. Т и т о в. Ярославль. Путеводитель по г. Ярославлю с планом города и родословной таблицей князей Ярославских. М. 1883; Опираясь на отредактированный в XVI в. текст «Ска­зания» Никоновской летописи, А. В. Экземплярский предполагал, что под князьями Андреем и Романом автор «Сказания» подразумевает князей Романа Васильевича и его младшего сына Андрея (см.: А. В. Экземплярский. Великие и удельные князья северной Руси в татарский                      период с 1238 по 1505 г.,    т.             II, стр.     88—89).

Однако это предположение кажется      нам необоснованным.

[120] Бархатная книга, ч. I, стр. 172—173; ВОИДР, кн. X, стр. 151, 238; Князья Прозоровские. — Всемирная иллюстрация, СПб., 1877, т. XVII, № 420, стр. 74—75. Ср.: А. В. Экземплярский. Великие и удельные князья северной Руси, т. II, стр. 110.

[121] И. Троицкий. История Моложской страны, княжеств в ней бывших и го­рода Мологи. — Ярославские губернские ведомости, 1863, №                                                                                33, часть неоф.,  стр.   236.

[122] Бархатная книга, ч. I, стр. 115; ВОИДР, кн. X, стр.                 147; ср.:  Родословие кня­зей

 Курбских. — В кн.: Сказание князя Курбского о великом князе московском.

Изд. 2-е, испр. и доп. Н. Устряловым. СПб., 1842; А. В. Экземплярский. Вели­кие и удельные князья северной Руси, т. II, стр. 118—119.

[123] П. В. Долгоруков. Российская родословная книга, ч. I, стр. 148.

[124] ГИМ, Синодальное собрание, № 667, Синодик XV в., л. 68—68 об.; Успен­ский синодик, стр. 451; Бархатная             книга, ч. I, стр. 259; ВОИДР,                                                кн. X,                                                  стр.         183.

Упомянут в «Летописной повести»        и в летописи Дубровского    (с.м.: ПСРЛ, т.          IV,

изд. 2-е, ч. 1л вып. 2, стр. 486).

[125] Бархатная книга, ч. 1, стр. 77—78; ВОИДР, кн. X, стр. 37—38; М. Тол­стой. Древние святыни Ростова Великого. — ЧОИДР, М., 1847, № 2, стр. 81 (табл. 1); А. А. Т и т о в: 1) Ростовская старина, вып. I. Ростов, 1883, стр. 93—140; 2) Ростовский уезд Ярославской губернии. М., 1885, стр. 572; А. В. Экземпляр­ский. Великие и удельные князья северной Руси, т. II, стр.   10—62.

[126]  М. Толстой. Древние святыни Ростова Великого,    стр. 16;    А. В.     Экзем­

плярский. Великие и удельные князья северной Руси, т. II, стр. 41.

 

[127] Бархатная книга, ч. 2, стр. 206; ВОИДР, кн. X, стр. 125; П. В. Д о л г о р у ков. Российская родословная книга, ч. 4. СПб., 1857, стр. 205. Сын Андрея Серкизовича — Федор был основателем рода Старковых.

[128] ГИМ, Синодальное собрание, № 667, л. 68—68 об.; Успенский синодик, стр. 451.

[129] Бархатная книга, ч. 2, стр. 287.

[130] Там же, стр. 135; ВОИДР, кн. X, стр. 101; Н. П. Лихачев. Разрядные книги. СПб., 1888, стр. 287—288, 363; Белеутов двор известен на Москве (под 1401 г.: ПСРЛ, т. IV, стр. 91; т. XVIII, стр.

149; т. XX, ч. 1, стр. 220; т. XXIII,

стр. 138; т. XXIV, стр. 169;                  т. XXV, стр.         231; т. XXVI, стр. 163, т. XXVIII,

стр. 89, 254), Белеутовские села известны на Волоке, близ Углича и Звенигорода, на Волге (СГГД, т. I, NqNq 83, 86).

[131] Успенский синодик, стр. 451.

[132] Бархатная книга, ч. 2, стр. 235; ВОИДР, кн. X, стр. 69; П. В. Д о л г о р у- ков. Российская родословная книга, ч. I, стр. 49.

[133] ПСРЛ, т. VIII, стр. 65; т. XI, стр. 159; т. XV, изд. 1-е, стлб. 450; т. XX, ч. 1, стр. 214; т. XXIV, стр. 16; т. XXV, стр. 222; т. XXVII, стр. 87, 251; т. XXVIII, стр. 259.

[134] Бархатная книга, ч. 2, стр. 239; ВОИДР, кн. X, стр. 73; П. В. Долгоруков. Российская родословная книга,         ч. 2. СПб.,                                                               1855,               сгр. 16; Мещерские князья.—

Всемирная иллюстрация, т. VII,       № 160, СПб.,     1872, стр. 71.

[135] Бархатная книга, ч. 2, стр. 239.

[136] ВОИДР, КН. X, стр. 73.

[137] Ср.: Бархатная книга, ч. 1, стр. 56; Д. Тихомиров. Историческое иссле­дование о генеалогии князей рязанских, муромских и пронских. М., 1844; А. В. Экземплярский. Великие и удельные князья северной Руси, по 1505 г., т. II, стр. 619.

[138] ВОИДР,       кн. X, стр. 90; П. В.              Долгоруков. Российская родословная

книга, ч. 4, стр. 72; М. И. Тихомиров.       Древняя Москва,  стр. 79—80.

[139] ПСРЛ. т.      VIII. стр. 52, 97; т. XI,                   стр. 108; т. XII,  стр.        17; т. XV, изд. 2-е,

стлб. 155—156;      Т. XVIII, стр. 138; т. XXV, стр. 215, 250;                                 г. XXVI, стр. 189;

т. XXVII, стр. 99, 265, 299; т. XXVIII, стр. 104. Мария Дмитриевна упомянута в «Задонщине».

[140] ГИМ, Синодальное      собрание, № 667,       лл. 68—68      об.;     Успенский  синодик,

стр. 451.

[141] Бархатная книга, ч. 2, стр. 24; ВОИДР, кн. X, стр. 92; П. В. Долгоруков. Российская родословная книга, ч. 4, стр. 117; И. П. Лихачев. Разрядные дьяки, стр. 384; Н. М я т л е в. Родство Квашниных с новгородцами. — Известия Русского генеалогического общества, вып. III, СПб., 1909, стр. 40.

[142] СГГД, т. I, Ѣ 34.

[143] ПСРЛ, т. XI, стр. 122; т. XV, изд. 2-е, стлб. 158; т. XVIII, стр. 140.

[144] П. В. Долгоруков. Российская родословная книга, ч. 4, стр. 321; Герб Дворян Валуевых. — Всемирная иллюстрация, т. XXIII, № 581, СПб., 1880, стр. 183.

[145] ГИМ, Синодальное      собрание, № 667,       л. 68—68        об.;     Успенский синодик,

стр. 451.

[146] СГГД, Т. 1, № 30.

[147] ПСРЛ, т. IV, изд             1-е, стр.    74; т. V,     изд. 1-е, стр. 237; т. VIII,                стр. 33;

т. XVI, изд. 1-е, стр. 106;'т. XXIV,               стр.                                     142; т. XXV, стр. 199; т. XXVI,         стр. 125;

т. XXVII, стр. 71, 251; т.              XXVIII,       стр.               71.

[148] Сказание, стр. 62.

[149] Там же, стр. 66.

[150] Бархатная      книга, ч. 2, стр. 85; ВОИДР,            кн. X,          стр. 111 —112; J. Wolff.

Kniaziowie litewsko-ruscy   od konca XIV wieku. Warszawa,              1895, стр. 178; Г.   А. Вла­

сьев. Род дворян Волынских. — Известия Русского генеалогического общества, вып. IV, СПб., 1911. стр. 127—202.

[151] ПСРЛ, т.          I, стр. 232; т. IV, изд. 1-е, стр.        67; т. V, изд. 1-е, стр. 231—232;

т. VIII, стр. 18;                т. XI, стр. 16; т. XVI, изд. 1-е,        стлб.            94; т. XVII, стлб.    38, 131;

т. XVIII, стр. 111; т. XX, ч. 1,               стр.  194;   т. XXIII, стр.            116; т.  XXIV,    стр.  127;

т. XXV, стр.           187;  т. XXVI,     стр. 120;  т. XXVII,          стр.    76.   238; т.  XXVIII,       стр.    68,

246, 329.

[152] ПСРЛ, т. VIII, стр. 24—25;                     т. XI,     стр. 25; т.             XV, изд. 2-е, стлб.     116;

т.    XVIII, стр.         117; т.    XX,     ч. 1, стр.    196; т. XXIII, стр.           120; т. XXIV, стр.         133;

т. XXV, стр. 192; т. XXVII, стр. 78, 241.

[153] ПСРЛ,          т. VIII,   стр. 34; т. XI, стр.          45; т. XV, вып. 1,           изд. 2-е, стлб.     138;

т.    XVIII, стр.          129; т.    XX,     ч. 1, стр.    200; т. XXIII, стр.           124; т. XXIV, стр.         143;

т. XXV, стр.           200;  т. XXVII,    стр. 81,    244.

[154] СГГД,         т. I,   № 36.

[155] Сказание, стр. 68. М. Н. Тихомиров напрасно отдает предпочтение этому из­вестию «Сказания» перед известием летописи Дубровского (см.: Повести о Куликов­ской битве, стр. 356, 370).

[156] Л. А. Дмитриев. «Сказание о Куликовской битве». Диссертация, стр. 62. «Ряд мелких фактов и упоминаний, которые можно извлечь из родословцев и синоди­ков, позволяет, например, думать даже о существовании подробной росписи войск, участвовавших в Куликовской битве. В этом отношении любопытны, например, слова местнической челобитной (от июля 1632 года) князя Федора Андреевича Елецкого:

.. а Мещерские '(князи), государи, от походу Беликова государя князя Дмитрия Ива­новича Донскова с родители моими везде были безсловны и со мною, воином велием. ..“» (Местническое дело князя Ивана Буйносова-Ростовского с князем Федором

Елецким в 1632—1636 гг., Московский государственный архив Министерства юстиции (ныне — в ЦГАДА); см.: Н.              П.                                                   Лихачев.         Разрядные      дьяки  XVI      в.    СПб., 1888,

стр. 328). Благодарю Л. А. Дмитриева, обратившего        мое  внимание на отдельные сведения об участниках Куликовской битвы.

[157] См.:    В.    И.   Буганов. Разрядные    книги последней четверти XV—начала

XVII в. М., 1962.

[158] Там же, стр. 100—101.                                                                                . . <                       -

[159] Там же, стр. 107.

[160] С. Н. А з б е л е в. Две редакции Новгородской летописи Дубровского. — В кн.: Новгородский исторический сборник, вып. 9, Новгород, 1959, стр. 224.

[161] ПСРЛ, т. IV, ч. 1, вып. 2, стр. 486.                                         :

[162] ПСРЛ, т. IV, изд. 1-е, стр. 70; т. V, изд. 1-е, стр. 233; т. VIII, стр. 22; т. XI, стр. 22—23; т. XV, изд. 1-е, стлб. 435; т. XV, изд. 2-е, стлб. 110—111; т XVI, изд. 1-е, стлб. 99; т. XVIII, стр. 115—116; т. XX, ч. 1, стр. 195—196; т. XXIII, стр. 118—119; Т. XXIV, стр. 130—131; т. XXV, стр. 190; т. XXVI, стр. 122; т. XXVII, стр. 77—78, 239—240; т. XXVIII, стр. 69, 247—248, 330.

[163] См. стр. 491—500, 504 настоящей работы. По родословным сын Юрия Грунки Федор приходился двоюродным братом Микуле Васильевичу, герою Куликовской битвы (ВОИДР, кн. X, стр. 90, 91).

[164] Повести о Куликовской битве, стр. 355.

[165] Шамбинаго, стр. 160—161.

[166] А. М a z о п. Le Slovo dlgor. Paris, 1940, стр. 44.

[167] М. Д. Приселков. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.—Л., 1950, стр. 420.

[168] Псковские летописи, вып. I. Приготовил к печати А. Насонов, М.—Л., 1941, стр. 24. Такой же текст в Псковской 3-й летописи (ср.: Псковские летописи, вып. 2. Под ред. А. Н. Насонова. М., 1955, стр. 106).

[169] БАН, собрание П. Н. Доброхотова, № 18, л. 44 об.

[170] Подробнее см. стр. 507—508 настоящей работы.

[171] А. К г a n t z. Vandaliae, Lib. IX. Hanoviae, 1619, стр. 207.

[172] И. Афремов. Куликово поле. С реставрированным планом Куликовской битвы в 8-й день сентября 1380 года. Отрывок из исторического обозрения Тульской губернии. М., 1849; А. В. Карасев и Г. И. Оськи н. Дмитрий Донской. М., 1950.

[173] В. Н. Дебольс кий. Духовные и договорные грамоты московских князей как историко-географический источник. СПб., 1902, стр. 2—3.

[174] ПСРЛ, т. VI, изд. 1-е, стр. 130; т. VIII, стр. 71; т. XX, ч. 1. стр. 218; т. XXIII, стр. 136; т. XXIV, стр. 166; т. XXV, стр. 228; т. XXVIII, стр. 88, 253.

[175] Ш амбинаго, стр. 177; Е. Голубинский. Преподобный Сергий Радо­нежский и созданная им Троицкая лавра. Жизнеописание преподобного Сергия и пу­теводитель по Лавре. — ЧОИДР, М., 1909, кн. 2, стр. 62—63; Повести о Куликовской битве, стр. 280—281.

[176] В. В. Руммель и В. В. Голубцов. Родословный сборник русских дворян­ских фамилий, т. II, стр. 657—658.

[177] Там же, стр. 658; Сборник материалов для истории рода Челищевых. СПб., 1893, стр. 3—5.

[178] Сказание, стр. 72

[179] Бархатная книга, ч. 2, стр. 254—255; ВОИДР, кн. X, стр. 70.

[180] Л. А. Дмитриев. «Сказание о Мамаевом побоище». Диссертация, стр. 166.

[181] Бархатная книга, ч. I, стр. 240; ВОИДР, кн. X, стр. 93; П. В. Долгоруков. Российская родословная книга, ч. 4, стр. 197.

[182] ВОИДР, кн. X, стр. 104, 171.

[183] ПСРЛ, т. IV, изд. 1-е, стр. 101; т. V, стр. 247; т. VI, стр. 128, 130; т. VIII стр. 72; т. XI, стр. 163; т. XVII, стр. 46; т. XXVII, стр. 88. Нам не удалось найти в родословных, летописях и документах упомянутых в «Сказании» имен павших бога­тыря Григория Капустина, воеводы Михаила Васильевича; имени московского боярина Михаила Александровича, считавшего убитых на поле Куликовом, и некоторых других.

[184] Летописная повесть, стр. 321.

[185] М. Н. Тихомиров. Куликовская битва 1380 года, стр. 372.

[186] Л. В. Черепнин. Образование Русского централизованного государства, в XIV—XV веках. М., 1960, стр. 621.     .

[187] Vaillant, стр. 79.

[188] Повести о Куликовской битве, стр. 423.

[189] ПСРЛ, т. XVIII, стр. 129.

[190] Летописная повесть, стр. 322—323.

[191] Сказание, стр. 58, 76.

[192] Scriptores Rerum Prussicarum, t. III. Leipzig, 1866, стр. 114—115. (Хроника Иоганна Пошильге: «In desim jare was gros krig in vil landen: nemlich so strelin die Rus- sin mit den Tatern bie dem Bloen Wassir, und von beydin syten wordin irslagen wol XL tusunt man, sunder die Russin behilden das velt. Und also sie von dem strite czogen, qwomen yn die Littowen entkegen, wend sie von den Tattern geladin worin yn zcu hulffe, und slugen der Russen gar vil czu tode, und nomen yn groszen roub, den sie von den Tat­tern hatten genommen». Хроника Дитмара Любекского: «By der sulven tyd do was een grot strid bi Blowasser tuschen den Russen unde den Tathcren; dar wart geslagen des vol- kes to beiden siden veer hundert dusent; de Russen wunnen dar den strid. Also se wolden to nus theen mit groteme rove, do quemen en de Lettouwen jegen, de bebodet weren tho belpene den Tatheren, unde nemen den Russen eren roof, unde slogen er vele dot up den velde»).

[193] Летописная повесть, стр. 324. Какой-то глухой намек на события имеется в «Летописной повести», которая всю вину за грабежи возлагает на Олега Рязанского: «... а кто поехал с Доновьскаго побоища домов сквоже его отчину, Рязаньскую землю, боляре или слуги, а тех велел (Олег Рязанский, — Ю. Б.) имати и грабити и нагих пущати» (Летописная повесть, стр. 324).

[194] «Задонщина» по списку С, стр. 555 настоящего сборника.

[195] О. Lorenz. Deutschlands Geschichts Quellen im Mittelalter von der Mitte des Dreizehnten bis zum Ende des Vierzehnten Jahrhunderts. Berlin, T870, стр. 183—186. В очень сокращенном виде этот же латинский источник отразился в «Торнских анна­лах» начала XV в.: «Eodem anno Ruteni et Tartari habuerunt conflictum simul prope Blowasser. Ex utraque parte cesi IVm. Rutheni prevalerunt», (Scriptores Rerum Prussica- rum, t. Ill, стр. 114).

[196] Ср.:     Joannis Dtugossii seu longini canonici cracoviensis Historiae polonicae, libri XII. — В кн.: J. D I u g о s z. Opera omnia, ed. A. Przezdziecki, vol. 12. Сгасоѵіае^ 1876. В части известий конца 70—начала 80-х годов XIV в. Я. Длугош использовал мемуарные записи Яна Чарнкова, архидиакона гнезнинского, писавшего только о тех событиях, свидетелем которых он был сам.

[197] Н. М. Карамзин. История государства Российского, т. V. СПб. 1892, При­мечания, стр. 25.

[198] А. К г a n t z. Vandaliae, Liber IX. Hanoviae, 1619, стр. 207 («Quo etiam tem­pore inter Russos et Tartaros maximum a memoria hominum habitum est praelium, in loco* qui dicitur Flawasser, ut solent ambae nationes magnis agminibus non stantes pugnare, sed incurrentes jaculari et ferire, mox retrocedere. Ferunt ducenta mortalium millia eo concidisse praelio. Russi tamen victores praedam non parvam abduxere in pecoribus: nam reliquam pene null am possident. Nec tamen diu laetati sunt ea victoria Russi. Nam Tartari, Letuanis in societatem accitis, secuuti Russos jam reduces, et praedam, quam amiserant, retulerunt, et jnagnam in Russos stragem peregerunt. Erat autem annus LXXXI post mille trecentos; a Christo nato. Quo etiam tempore in Lubica coetus agebatur et conventus irbium omniumi de societate, quam Hansam dixere»). Любопытно, что А. Кранц, так же как и другие немецкие хронисты, называет место битвы «у Синей Воды» (dem Bloen Wassir, Blo­wasser, Flawasser). Синяя Вода приток р. Буга и город того же названия (см.: Книга Большому чертежу, стр. 112). При Синей Воде в 1362 г. произошла битва' великого князя литовского Ольгерда с татарами, в которой, победили.' литовцы (по-

дробнее см.:    S. М. Kuczynski. Sine Wody. (Rzecz о wyprawie Olgierdowej

1362 г.). В кн.: Ksigga ku gzci Oskara Haleckiego. Wydana w XXV-lecie jego pracy naukowej. Warszawa, 1935, стр. 81 —141?. Возможно, что в немецких источниках про­изошло случайное отождествление места битвы на р. Дон с местом битвы на р. Синяя Вода. Однако, неточно называя место битвы, немецкие источники под 1380—1381 гг. все же описывают битву на Куликовском поле.

[199] Ср.: «Князь же Ягайло Литовский не поспе Мамаю на помощь, уврънуся з а 30 в р ъ с т» (ПСРЛ, т. XXVII, стр. 332). Любопытные, но косвенные данные об участии литовцев в военных столкновениях с русскими дает запись Епифания Пре­мудрого на нижнем поле л. 40 Стихираря 1380 г.: «В ... ъ нощі. мца септебр. въ ка днь . . . во тш дн въсть прид ико Литва грАД$тъ с Агарины» (рукопись ГБЛ, собрание Троице-Сергиевой Лавры, № 22, л. 40; ср.: И. И. Срезневский. Древние памят­ники русского письма и языка. Изд. 2-е. СПб., 1882, стлб. 240—241; об авторе при­писки см.: Е. Голубинский. Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая Лавра. Жизнеописание преподобного Сергия и путеводитель по Лавре.— ЧОИДР, М., 1909, кн. 2, стр. 91). Согласно объяснению Н. Шлякова, известие о при­ходе литовцев вместе с татарами 21 сентября 1380 г. привез в Троице-Сергиев мона­стырь ученик Сергия Радонежского Федор, игумен Симоновский и одновременно духов­ник великого князя. В тот же день игумен Сергий посылает в Рязань своего келаря, вероятно, для того чтобы предотвратить объединение литовцев с рязанскими отрядами князя Олега. Дмитрий Донской, возвращавшийся с 40-тысячной остаточной ратью с поля сражения, именно 21 сентября остановился в Коломне, ожидая исхода миссии "Сергиева посланца, и лишь 25 сентября возобновил свое движение к Москве. (См.: Н. Ш л я к о в. Невыясненное известие из жизни преподобного Сергия Радонежского. — Церковные ведомости, год 5, СПб., 1892, № 41, прибавление, стр. 1411 —1414).

[200] Сказание, стр. 58.

[201] Д. Иловайский. История Рязанского княжества. М., 1858, стр. 170—172;

А.   Г. Кузьмин на основе нового анализа источников также отрицает факт непатрио­тического поведения Олега Рязанского в период Куликовской битвы, считая, что обвинения в измене были измышлены составителями летописных сводов XV в.; уже в XVI в. в Никоновской летописи эти обвинения были опущены, а резкие выражения в адрес рязанского князя смягчены (А. Г. Кузьмин. Рязанское летописание. Све­дения летописей о Рязани и Муроме до середины XVI века. М., 1965, стр. 220—228).

[202] Неясно, посылал ли рязанский князь на помощь Мамаю вспомогательный отряд или нет: об этом рассказывается только в Троицкой и Симеоновской летописях и в «Летописной повести» («Тогда поведаша князю великому, что князь Олег Рязанский посылал на помощь Мамаю свою силу, а сам на реках мосты переметал»). В «Сказа­нии» об этом факте ничего не говорится.

[203] СГГД, Т. I, № 32.

[204] ПСРЛ, т. IV, стр. 84—85; т. VI, стр. 98—99; т. VIII, стр. 43—44; т. XVI, стлб. 121; Т. XXVI, стр. 146; т. XXVII, стр. 77.

[205] ПСРЛ, т. IV, стр. 90; т. VI, стр. 103; т. VIII, стр. 47; т. XI, стр. 80; т. XVI, стлб. 129; Т. XVIII, стр. 133; т. XX, ч. 1, стр. 204; т. XXIII, стр. 129; т. XXIV, стр. 154; Т. XXV, стр. 210; т. XXVI, стр. 151; т. XXVII, стр. 80.

[206] Сказание, стр. 58. Выражение «Новый Святополк» есть уже в «Летописной повести» (Летописная повесть, стр. 314).

[207] См.: Л. А. Дмитриев:      1)   Сказание о Мамаевом побоище. Диссертация;

2) О датировке «Сказания о Мамаевом побоище», стр. 187—190, 195; 3) К литера­турной истории «Сказания о Мамаевом побоище». — В кн.: Повести о Куликовской битве, стр. 416—420.

[208] ПСРЛ, т. I, стр. 231—232; т. II, стр. 350; т. III, стр. 89; т. IV, изд. 1-е, стр. 66, 69; т. V, изд. 1-е, стр. 230, 233; т. VIII, стр. 15—16, 17, 20; т. XI, стр. 10—11, 14, 19; т. XV, изд. 1-е, стлб. 429, 430, 433; т. XV, изд. 2-е, вып. 1, стлб. 88—90, 94—95, 103—104; т. XVI, стлб. 93—94, 98; т. XVII, стлб. 37—39, 130—131; т. XVIII, стр. 108—109, 110, 113; т. XX, ч. 1, стр. 192—193, 194—195; т. XXIII, стр. 115—116, 118; т. XXIV, стр. 125—126, 127, 129; т. XXV, стр. 184— 185, 186, 188—189; т. XXVI, стр. 119, 121; т. XXVII, стр. 68, 69, 328, 329; т. XXVIII, стр. 75—76, 77, 237—238, 239. В 1349 г. Ольгерд женился вторым бра­ком на княжне Ульянии Александровне Тверской, сестре великого князя Тверского Михаила Александровича (ПСРЛ, т. II, стр. 350; т. VII, стр. 215; т. X, стр. 221, т. XV, изд. 2-е, вып. 1, стлб. 59; т. XVIII, стр. 97; т. XX, ч. 1, стр. 186; т. XXIII. стр. 109; т. XXIV, стр. 119—120; т. XXV, стр. 177; т. XXVII, стр. 240; т. XXVIII, стр. 72, 125).

[209] S. S m о 1 k a. Kiestut i Jagiello. Krakow, 1888; L. Kolankowski. Dzieje Wielkiego ksi^stwa Litewskiego za Jagiellonow, т. 1. (1377—1499). Warszawa, 1930.

[210] Шамбинаго, стр. 207—211.

[211] Сказание, стр. 58.

[212] ПСРЛ, т. XVII, стлб. 597—600, 611—612; ср.: К. Stadnicki. Bracia Wla- dislawa JagieRy Olgierdowicza, jako ci^g dalszy «Synow Gedimina». Lwow, 1867; J. W о 1 f f. 1) Rod Gedimina. Dodatki i poprawki do dziel K. Stadnickiego. Krakow, 1886;

2)    Kniaziowie litewsko-ruscy od konca XIV wieku. Warszawa, 1895, стр. 336—339.

[213] ПСРЛ, т. XVII, стлб. 416, 604. Впрочем, летописи Быховца и Густынская говорят о том, что Ольгерд принял крещение еще раньше (ПСРЛ, т. II, стр. 350; т. XVII, стлб. 497—498).

 

[214] ПСРЛ, т. III, стр. 81; т. IV, изд. 1-е, стр. 56, 187—188; т. V, изд. 1-е, стр. 13, 223—224; т. VII, стр. 208; т. X, стр. 215; т. XVI, изд. 2-е, стлб. 76; т. XX, ч. 1. стр. 181; т. XXIII, стр. 107; т. XXIV, стр. 118; т. XXV, стр. 174; т. XXVIII, стр. 70, 231; Псковская 2-я летопись, стр. 25; Псковская 3-я летопись, стр. 96.

[215] Самый подробный рассказ об этом событии содержится в Летописи Быховца (ПСРЛ, т. XVII, стлб. 502, 503; см. также стлб. 73, 156, 193—194, 265, 317, 380, 444; ср.: ПСРЛ, т. XVI, стлб. 119; Псковская 2-я летопись, стр. 29).

[216] ПСРЛ, т. III, стр. 94; т. IV, изд. 1-е, стр. 73, 193; т. V, изд. 1-е, стр. 237; т. VIII, стр. 33; т. XVI, изд. 2-е, стлб. 104; т. XX, ч. 1, стр. 200; т. XXIII, стр. 124; т. XXV, стр. 200; т. XXVII, стр. 252; т. XXVIII, стр. 81, 244; Псковская 3-я ле­топись, стр. 105—106. Подробнее об Андрее Полоцком см.: В. Е. Д а н и л о в и ч. Очерк истории Полоцкой земли до конца XIV столетия. Киев, 1896, стр. 163—170.

[217] Л. В. Черепнин. Русские феодальные архивы XIV—XV веков, ч. 1. М.—Л., 1948, стр. 50.

[218] ПСРЛ, т. XI, стр. 43; т. XV, изд. 1-е, стлб. 439.

[219] ПСРЛ, т. VIII, стр. 34; т. XI, стр. 45; т. XV, изд. 2-е, вып. 1, стлб. 138: т. XVIII, стр. 129; т. XX, ч. 1, стр. 200; т. XXIII, стр. 124; т. XXIV, стр. 143; Т. XXV, стр. 200—201; т. XXVIII, стр. 81, 244; Псковская 3-я летопись, стр. 105. Вместе с Дмитрием Ольгердовичем прибыл в Москву боярин Владислав с Нилка Кащ- Неледзевский, родоначальник Нелидовых, он участвовал в Куликовской битве и остался служить великому князю, который пожаловал ему село Никольское с деревнями в Суздальском стану Боровского уезда, «и Владислав то село по прозванию своему назвал Нилским и учал он, Владислав, писаться Нелидовом» (В. В. Руммель и

В. В. Голубцов. Родословный сборник русских дворянских фамилий, т. II. СПб.,. 1882, стр. 138—139). Сын Дмитрия Ольгердовича, Михаил, был основателем рода кня­зей Трубецких (ВОИДР, т. X, стр. 82, 136, 138, 223; J. W о 1 f f. Kniaziowie litewsko- ruscy od konca XIV wieku, стр. 541—546).

[220] Сказание, стр. 59.

[221] Летописная повесть, стр. 314.

[222] Сказание, стр. 60.

[223] Там же.

[224] Присяжная грамота князя Димитрия Ольгердовича Брянского на верность ко­ролю Ягеллу, Ядвиге и короне польской, данная в Молодечне 16 декабря 1388 года.— В кн.: В. Розов. Украінські грамоти, т. I. Киів, 1928, стр. 42—44.

[225] ПСРЛ, т. XVII, стлб. 77—78, 90, 162, 198, 213—214, 271, 322, 383—384, 448,

510.

[226] ПСРЛ, т. IV, изд. 1-е, стр. 94, 193; т. V, изд. 1-е, стр.              17, 240.

[227] ПСРЛ, т. III, стр. 97; т. IV, изд. 1-е, стр. 100, 141, 194;                            т. V,        изд.   1-е,

стр. 17, 246; т. VI, стр. 124; т. XVI, стлб. 137; т. XXV, стр.                    221.

[228] ПСРЛ, т. II, СПб., 1843, стр. 352; т. III, стр. 101;                       т. IV, изд. 1-е,      стр.  104,

142; т. V, изд. 2-е, стр. 251; т. VI, стр. 130; т. VIII, стр. 73; т. XV, изд. 2-е, вып. 1, стлб. 165; т. XVI, изд. 1-е, стлб. 145; т. XVII, стлб. 48, 97, 173—174, 280—281, 330, 391—392, 456, 517; т. XVIII, стр. 143; т. XX, ч. 1, стр. 219; т. XXIII, стр. 137; т. XXIV, стр. 168; т. XXVI, стр. 167; т. XXVII, стр. 90, 263, 338; т. XXVIII, стр. 89, 253—254.

229 Ша хматов. Отзыв, стр. 181.

[230] Там же, стр. 179.

[231] Там же, стр. 179, прим. I.

[232] ПСРЛ, т. VIII, стр. 62. Анна, дочь князя смоленского Святослава Ивановича,— жена великого князя литовского Витовта.

[233] Л. А. Дмитриев. «Сказание о Мамаевом побоище». Диссертация, стр. 249. Об образной системе и публицистических идеях «Сказания» см.: Л. А. Дмитриев. 1) Публицистические идеи «Сказания о Мамаевом побоище». — ТОДРЛ, т. XI. М.—Л., 1955, стр. 140—155; 2) К литературной истории «Сказания о Мамаевом побоище».— В кн.: Повести о Куликовской битве, М., 1959, стр. 426—435.

[234] J. Hammer-Purgstall. Geschichte der Goldene Horde im Kiptschak. Das ist der Mogolen in Russland. Pesth, 1840.

 

[235] H. Howorth. History of the Mongols from the 9-th to the 19-th century, part II, division 1. London, 1880.

 

[236]  B. Spuler. Die Goldene Horde. Die Mongolen in Russland. 1223—1502. 2. erweiterte Aufiage, Wiesbaden, 1965.

 

[237] Б. Д. Г p e к о в и А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение.

[238] ПСРЛ, т. XVIII, стр. 130—131.

[239] Летописная повесть, стр. 324—325.

[240] Сказание, стр. 75—76.

[241] М. А. Оболенский. Ярлык хана Золотой Орды Тохтамыша к польскому королю Ягайлу. 1392—1393. Казань, 1850, стр. 21.

[242] Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. II. Извлечения из персидских источников, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. В. Ро- маскевичем и С. Л. Волиным. М.—Л., 1941, стр. 78.

[243] Там же, стр. 150—151.

[244] Там же, стр. 133.

[245] В. Тиз енгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. I. СПб., 1884, стр. 391. Хаммер-Пургшталь указывает дату 15 августа 1381 г. (J. Hammer-Purgstal 1. Geschichte der Goldenen Horde im Kiptschak, стр. 334).

[246] Л. А. Дмитриев. Вопросы взаимоотношения текстов «Сказания о Мамаевом побоище» с «Задонщиной», стр. 388—390 настоящего сборника.

[247] ПСРЛ, т. XXVI, стр. 341.

[248] А. V a s і 1 і е ѵ. The Goths in the Crimea. Cambridge, Massachusetts, 1936, стр. 177—178. Тексты договоров 1380 и 1381 г. см.: Silvestre de Sac у. Pieces diplo- matiques tirees des archives de la Republique de Genes. — Notices et extraits des manuscrits de la Bibliotheque du Roi, t. XI. Paris, 1827, стр. 53—58; С. Desimoni. Trattato dei genovesi col Chan dei tartari nel 1380—1381. Scritto in lingua volgare. — Archivio storico italiano, t. XX (dispensa 4). Firenze, 1884, стр. 161—165.

[249] «... che tutti seran fide  e leay a lo imperao, de lo so amigo amixi seran, de lis soi

inimixi inimixi seran; e queli     in le soe citay e in le soe     castelle no receteran li inimixi de lo

imperao ni queli chi vozeran viso de lo imperao, e accresceram lo nome de lo imperao a tutto so paoe, сото oli faven in lo tempo de li imperaoy passay» (Silvestre d e S a с y. Pieces diplomatiques, стр. 54a).

[250] Сильвестр де Саси предполагал, что, хотя имя хана в договорах не названо («...cum comandamento de   lo            imperao,                                    e сото meso de lo imperao, e сото so messago,

vegnando cum lo paysam de    lo imperao,                                                                   a nome de lo        imperao, e a so nome, si сото segno

de    Sorcati.. .»), оно должно звучать как «хан Тохтамыш»         (Silvestr de S а с у. Rapport

sur   les                                               recherches faites dans les       archives du gouvernement et       autres depots publics a Ge­

nes.— В кн.: Histoire et memoires de l’lnstitut royal de France. Classe d’histoire et de litterature ancienne, t. III. Paris, 1818, стр. 115).

        [251] Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. I, стр. 391.

[252] Silvestre d е S а с у. Pieces diplomatiques, стр. 62—64.

[253] В 60—начале 70-х годов    XV в. отношения Москвы       с Манкупским княжеством

и Крымским ханством, опиравшимся на Кафу, были особенно дружественными (см.:

А.   А. V a s і 1 і е ѵ. The Goths in the Crimea, стр. 242—246; К. В. Базилевич. Внеш­няя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV века. М., 1952, стр. 103).

[254] В. Е. С ы р о е ч к о в с к и й. Гости-сурожане, стр. 45 и сл.

        [255] В. Г. Васильевский, Труды, т. III. Пгр., 1910, стр. ССІІ—ССІІІ, стр. 203;

В.  Е. Сыроечковский. Гости-сурожане, стр. 91.

[256] М. Н. Тихомиров. Древняя Москва (XII—XV в.). М., 1947, стр. 107— 112,206.

[257] Л. А. Дмитриев. О датировке «Сказания о Мамаевом побоище», стр. 194.

 
Анонс

«История Руси», т. I.  переиздана ноябрь 2019 г. исправленная и дополненная версия! Цена 1000 р. На хорошей бумаге 776 стр.; 1, 915 кг. большой формат, цветные иллюстрации. Цена ниже себестоимости издания!

  «История Руси» том III, Издание 2019 года!! с добавочной статьей!! Цена 1000 руб.  Свежий обзор     ОБЗОР

«История Руси» том II. Цена 600 руб. самовывозом в Санкт-Петербурге. Или отправка почтой (к цене добавляются почтовые расходы 400р. по Европейской части России).

Русская политическая мысль. Хрестоматия: Рюриковичи IX-XVI вв. Твёрдый переплёт. 512 страниц с иллюстрациями. На хорошей бумаге. Тираж 500 экземпляров. В продаже закончились!!

«Тринадцать теорий демократии», 2002 г., 120 руб.

Первый том избранных трудов Бегунова Ю. К. В нём бестселлер «Тайные силы в истории России» и другие труды учёного по конспирологии! 944 стр., Видеорассказ Бегуновой В. Ф.

 
  © 2009-2022 Бегунов Ю.К. Все права защищены